Как профукать праздник. Служебная записка на чувства - Екатерина Мордвинцева

— Пожалуйста, — прошептала я в темноту. — Пожалуйста, вернитесь.

Варя взяла меня за руку, и мы сидели так, держась друг за друга, пока за окном не погасли последние огни.

Домой я вернулась поздно. Разделась, прошла на кухню, заварила чай. Села на подоконник, смотрела на звёзды.

Телефон завибрировал. Сообщение от Кирилла: «Как ты?»

Я набрала в ответ: «В аэропорту была. Тяжело. Но держусь».

Он ответил почти сразу: «Ты сильная. Я рядом».

Я смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри становится теплее. Не легче — тепло и лёгкость были разными вещами. Но тепло было. И этого было достаточно.

Я написала: «Спасибо. Спокойной ночи».

Он ответил: «Спокойной ночи. Увидимся завтра».

Я убрала телефон, допила чай, пошла в спальню. Легла в кровать, закрыла глаза. В голове крутились мысли — о подругах, о поисках, о Варе, о нём. Но они не пугали. Они были частью меня, частью этой новой жизни, которая только начиналась.

Я не знала, что принесёт завтрашний день. Не знала, найдут ли самолёт. Не знала, увижу ли я когда-нибудь своих подруг. Но я знала одно: я не одна. И это знание давало силы жить дальше.

Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.

Глава 11

Я заметила это случайно. Утром, за завтраком, когда листала новостную ленту, надеясь найти хоть что-то о поисках. Раньше сообщения о пропавшем самолёте были в топе — первые строчки, крупные заголовки, горячие обсуждения. Теперь они ушли куда-то вниз, спрятались между сообщениями о политике, экономике, светских скандалах. Я пролистывала страницу за страницей, и чем дальше, тем сильнее сжималось сердце.

Вот сообщение о том, что в Госдуме приняли новый закон. Вот новость о том, что известный актёр разводится с женой. Вот статья о том, какие фильмы выходят в прокат в феврале. А о самолёте — ничего. Только если специально искать в поиске. Только если знать, что искать.

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое. Мир живёт дальше. Люди просыпаются, пьют кофе, идут на работу, строят планы. Для них эта история уже не новость. Для них это просто строчка в ленте, которую можно пролистать. Для меня — вся жизнь.

Я отложила телефон, допила остывший кофе. За окном было серое февральское утро, снег таял, превращаясь в грязную кашу, и город казался уставшим, больным, как я. Три недели прошло с того вечера. Три недели ожидания, надежды, отчаяния. Три недели, за которые мир успел забыть о том, что триста человек исчезли над океаном.

Я оделась, вышла из дома. Решила не ехать в офис — взяла отгул, впервые за всё это время. Кирилл не возражал, только спросил, всё ли в порядке. Я сказала, что да, просто нужно побыть с подругами. Он не стал спрашивать, с какими.

Кристина ждала меня в своей маленькой квартирке на окраине города. Она открыла дверь, и я увидела, как она изменилась за эти недели. Лицо осунулось, под глазами — тени, волосы тусклые, неухоженные. На ней был старый свитер, который она носила ещё в институте, и домашние тапки. Она выглядела так, будто не спала месяц.

— Проходи, — она отступила в сторону, пропуская меня. — Я чайник поставила.

Я разулась, прошла на кухню. Здесь всё было по-прежнему — те же занавески, та же посуда, тот же запах корицы, который я помнила с институтских времён. Только на столе стояла фотография в рамке — они все вместе, на даче у Машиных родителей. Та самая, что стояла у меня на рабочем столе.

— Садись, — Кристина поставила передо мной чашку с чаем, села напротив. — Как ты?

— Нормально, — я сделала глоток, обожглась. — А ты?

— Тоже, — она усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Вру. Не нормально. Совсем не нормально.

Мы сидели молча, пили чай, смотрели в окно, где серое небо сливалось с серыми крышами. Я думала о том, как мы сидели в этом кафе, выбирали тур, спорили, смеялись. Казалось, это было в другой жизни.

— Ты заметила? — спросила я. — Новости перестали писать. Совсем.

Кристина кивнула.

— Ещё неделю назад. Я каждый день смотрю, каждый день ищу. Сначала было много, потом всё меньше, а теперь... теперь только если специально искать.

— Мир живёт дальше, — сказала я, и голос мой прозвучал горько.

— А мы нет, — Кристина поставила чашку на стол, и я увидела, как дрожат её руки. — Мы застряли. В том дне. В том вечере. В аэропорту. Я до сих пор просыпаюсь и думаю, что они скоро позвонят. Что это была ошибка. Что самолёт сел в другом месте, и они просто не могут связаться.

— Я тоже, — я сжала чашку, чувствуя, как тепло переходит в пальцы. — Каждое утро. Проверяю телефон, смотрю на сообщения. Думаю, может, сегодня ответят.

— Не ответят, — Кристина покачала головой, и я увидела, как по её щеке скатилась слеза. — Я уже не надеюсь. Я не хочу, но я перестала надеяться.

— Не говори так, — я положила руку на её ладонь. — Нельзя терять надежду.

— А зачем она? — Кристина посмотрела на меня, и в её глазах была такая боль, что у меня защемило сердце. — Зачем надеяться, если с каждым днём шансов всё меньше? Зачем верить, если они не верят? Поиски приостановили. Через месяц объявят пропавшими без вести. А потом? Что потом?

— Потом будем жить, — сказала я, но голос мой прозвучал неуверенно.

— Как? — она вытерла слёзы, но они текли снова. — Как жить, когда они там, а мы здесь? Как жить, зная, что они, возможно... что их...

Она не договорила. Я обняла её, и мы сидели так, обнявшись, и плакали. Плакали о Маше, о Жене, о Лере, о всех, кто был на том самолёте. О жизни, которая оборвалась. О будущем, которого не будет.

Когда слёзы кончились, мы отстранились. Кристина улыбнулась — слабо, но искренне.

— Прости, — сказала она. — Я обещала себе, что не буду плакать. Что буду держаться.

— Не надо держаться, — я покачала головой. — Не надо быть сильной. Не сейчас.

— А когда? — она вздохнула. — Когда уже можно будет? Через месяц? Через год? Никогда?

Я не знала ответа. Я сидела, смотрела на фотографию, где мы все вместе, смеёмся, обнявшись, и думала о том, что никогда — это слишком долго.

— Ты помнишь, как мы выбирали тур? — спросила я, чтобы нарушить тишину.

— Помню, — Кристина улыбнулась, и в