Как профукать праздник. Служебная записка на чувства - Екатерина Мордвинцева

почувствовала, как внутри что-то сжимается. Я вспомнила свои дни рождения, которые я встречала в офисе, потому что «было срочно». Вспомнила, как злилась на него, на этого человека, который стоял сейчас рядом и рассказывал о том, как его жизнь рассыпалась из-за той же самой работы.

— Я не искал её, — сказал он. — Не звонил, не уговаривал вернуться. Может, зря. Но я думал, что если она ушла, значит, так надо. Что я не дал ей того, что она хотела. Не умел давать.

— А сын? — спросила я.

— Он остался со мной. Ему было четыре. Сначала было тяжело — я не знал, как менять подгузники, как готовить, как укладывать спать. Но потом привык. Мы привыкли друг к другу. Он у меня умный мальчик, очень похож на мать.

Он замолчал, и я увидела, как его пальцы сжимают перила сильнее.

— Работа стала моим спасением, — сказал он. — Когда всё рушилось, когда я не знал, как жить дальше, я приходил в офис и работал. Днём, ночью, в выходные. Если я работал, я не думал. Не вспоминал. Не чувствовал.

Я смотрела на него, и вдруг поняла, что мы похожи. Мы оба прятались за работой от боли, от одиночества, от жизни, которая не складывалась так, как мы хотели. Он — после того, как ушла жена. Я — после того, как пропали подруги.

— Я тоже, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Я тоже прихожу в офис, чтобы не думать. Чтобы не сходить с ума.

Он повернулся ко мне, и наши глаза встретились. Я увидела в его взгляде понимание — не жалость, не сочувствие, а именно понимание. Он знал, что я чувствую. Потому что чувствовал то же самое.

— Расскажите о них, — попросил он тихо. — О ваших подругах.

Я закрыла глаза. Передо мной встали их лица — такие живые, такие близкие, такие недосягаемые.

— Маша — самая громкая из нас, — начала я, и голос мой стал тише. — Она всегда смеётся первой, всегда организует всех, всегда знает, что делать. Мы познакомились в институте, сидели за одной партой. Она помогала мне с курсовыми, а я — с парнями. У неё всегда были проблемы с ними, она слишком много требовала.

Я улыбнулась, вспомнив, как Маша рассказывала о своих неудачных свиданиях, как мы пили вино и придумывали идеального мужчину, который никогда не существовал.

— Женя — самая романтичная, — продолжала я. — Она верит в судьбу, в знаки, в то, что всё случается не случайно. Она пишет стихи, хотя никому не показывает. Я случайно нашла её тетрадь, когда мы жили в общаге. Она тогда чуть меня не убила.

Я рассмеялась, и смех мой прозвучал горько, потому что я вспомнила, как Женя выхватывала у меня тетрадь, как краснела, как говорила, что это не её, что она просто переписывала для подруги.

— А Лера — самая весёлая, — мой голос снова дрогнул. — Она всегда может рассмешить, даже когда всё плохо. Она говорит, что жизнь слишком коротка, чтобы быть серьёзной. Что нужно смеяться, танцевать, любить. Она... она должна была лететь на этот отдых, чтобы наконец отдохнуть. У неё был тяжёлый год.

Я замолчала, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Я не хотела плакать. Не здесь, не сейчас. Но они были слишком близко, эти слёзы, и я не могла их сдержать.

— А вы, — тихо сказал Кирилл. — Вы — какая?

Я посмотрела на него, удивлённая вопросом.

— Я? — я задумалась. — Я — та, кто остался. Кто не полетел. Кто сидит здесь, на корпоративе, в красивом платье, и рассказывает о подругах, которых, возможно, больше нет.

Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить. Я почувствовала, как они повисли в воздухе, тяжёлые, горькие, невыносимые.

— Не говорите так, — он коснулся моей руки, и я вздрогнула от этого прикосновения. — Вы не знаете.

— Никто не знает, — я покачала головой. — Но с каждым днём надежды всё меньше. Поиски продолжаются, но обломков нет. Самолёт просто исчез. Как будто его никогда не было.

— И вы чувствуете вину, — он сказал это не как вопрос, а как утверждение.

— Конечно, — я посмотрела на него, и слёзы наконец потекли по щекам. — Я должна была быть с ними. Я должна была лететь. Если бы я полетела, может быть, ничего бы не случилось. Может быть, они бы задержались, опоздали, не сели на этот рейс. Может быть...

— Не мучайте себя, — он шагнул ближе, и я почувствовала его тепло. — Вы не могли знать. Никто не мог.

— Но я осталась из-за вас! — я почти выкрикнула эти слова, и они повисли между нами, острые, как лезвие. — Вы сказали, что специально заставили меня остаться. Вы не хотели, чтобы я улетала. И я осталась. А они полетели. И теперь...

Я не могла закончить. Рыдания душили меня, и я закрыла лицо руками, чтобы он не видел, как я плачу. Но он видел. Он всё видел.

— Инга, — он произнёс моё имя, и в его голосе было столько боли, что я подняла голову.

Он стоял так близко, что я чувствовала его дыхание. Его лицо было бледным, глаза — тёмными, и я увидела в них то, что не видела раньше. Не усталость, не спокойствие. Страх. Настоящий, живой страх.

— Если бы вы полетели, — сказал он, и голос его дрожал, — если бы вы были на том самолёте, я бы сейчас... я бы не сидел здесь. Я бы искал вас. Я бы обзванивал больницы, аэропорты, морги. Я бы не спал, не ел, не работал. Я бы сошёл с ума.

Я смотрела на него, не веря своим ушам.

— Я не знаю, что бы я делал, — продолжал он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Я не знаю, смог бы я работать, дышать, жить. Потому что вы... вы стали для меня кем-то, без кого я не представляю этот офис, этот город, эту жизнь.

Он замолчал. Я смотрела на него, и слёзы текли по щекам, но я не вытирала их. Я боялась пошевелиться, боялась, что если сделаю хоть одно движение, этот момент рассыплется, как стекло, которое разбилось в моём сне.

— Я не знаю, когда это началось, — сказал он тихо. — Может быть, когда вы в первый раз накричали на меня за несправедливое повышение. Или когда вы остались в новогоднюю ночь, чтобы доделать отчёты. Или когда я увидел вас в аэропорту, такую потерянную. Я не знаю. Но я знаю, что вы — единственная причина, по которой я прихожу в этот офис каждое