Как профукать праздник. Служебная записка на чувства - Екатерина Мордвинцева

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то меняется. Барьеры, которые я выстроила за два года, рушились один за другим. Я больше не видела в нём врага. Я видела союзника. Человека, который понимает, который не требует, который просто принимает.

— Спасибо, — сказала я снова, и это слово начинало терять смысл, но я не знала, как ещё выразить то, что чувствую.

— Не за что, — он поднял бокал с вином. — За вас, Инга. За то, что вы держитесь.

Я подняла свой бокал с водой, и мы чокнулись. Стекло звонко ударилось о стекло, и на мгновение мне показалось, что этот звук разбил что-то — не только тишину между нами, но и ту стену, которая была между нами все эти два года.

Я сделала глоток воды, и она показалась мне сладкой, как вино. Или это было не вода. Это было что-то другое. Что-то, что я боялась назвать.

Вечер продолжался. Мы говорили о работе, о музыке, о погоде. Обо всём, что не имело значения, и ни о чём, что было по-настоящему важно. Но в этих разговорах я чувствовала, как напряжение уходит, как я начинаю дышать глубже, как мир перестаёт быть серым и безликим.

Кирилл сидел напротив, и я смотрела на него и думала о том, что жизнь продолжается. Что даже когда всё рушится, находятся люди, которые подставляют плечо. Которые не задают вопросов. Которые просто рядом.

Я не знала, что будет завтра. Не знала, придут ли новости, найдут ли самолёт, увидят ли мои подруги ещё когда-нибудь этот мир. Но сегодня, здесь, в этом зале, под эту музыку, при этом свете, я чувствовала себя живой. Впервые за долгое время.

И этого было достаточно.

Глава 9

Вечер тянулся медленно, как патока, но вместе с тем каждая минута пролетала быстрее, чем я успевала её осознать. Мы с Кириллом сидели за столиком, говорили о том, о сём, и я впервые за долгое время чувствовала, как напряжение отпускает. Не полностью — оно всегда было со мной, этот тугой узел в солнечном сплетении, который напоминал о том, что где-то там, над океаном, продолжается поисковая операция, что мои подруги до сих пор не найдены, что жизнь замерла в ожидании. Но здесь, в этом зале, под приглушённый свет софитов и тихую музыку, узел чуть ослабевал.

Кирилл рассказывал о какой-то рабочей истории — что-то про прошлогодний корпоратив, где кто-то из руководства перепутал кабинеты и забрёл в женский туалет. Я слушала и улыбалась, и улыбка получалась почти настоящей. Он был другим сегодня. Не начальником, который отдаёт приказы и требует отчётов, а просто мужчиной, который сидит напротив, держит в руке бокал с вином и рассказывает смешные истории, чтобы разрядить обстановку.

Я смотрела на его руки — сильные, ухоженные, с длинными пальцами, которые я видела сотни раз, когда он подписывал документы или листал бумаги. Но сейчас эти руки лежали на столе спокойно, расслабленно, и я вдруг подумала о том, как они держали меня во время танца. Твёрдо, но бережно. Уверенно, но нежно. Я почувствовала, как щёки заливает румянец, и отвела взгляд.

— Хотите выйти? — спросил он, заметив, что я смотрю в окно.

— На улицу? — я посмотрела на его лицо, освещённое мягким светом.

— На балкон. Там, говорят, открытая терраса. Можно подышать свежим воздухом.

Я кивнула. В зале становилось душно — слишком много людей, слишком много духов, слишком много фальшивых улыбок и громкого смеха. Мне нужно было выйти, вдохнуть холодный воздух, почувствовать, что я ещё жива.

Мы встали, и он пропустил меня вперёд. Я чувствовала его руку на пояснице — лёгкое прикосновение, которое могло быть случайным, но почему-то мне казалось, что нет. Мы прошли через весь зал, мимо столиков, где сидели наши коллеги, и я видела, как они провожают нас взглядами. Света что-то прошептала Оксане, и та улыбнулась. Мне было всё равно.

Балкон оказался большой открытой террасой с коваными перилами и несколькими столиками. Здесь было пусто — все предпочитали тепло и музыку, а не холод и тишину. Над головой висели гирлянды, которые мерцали мягким золотистым светом, и я увидела звёзды — яркие, холодные, такие далёкие.

Я подошла к перилам, оперлась на них руками. Ночной город лежал внизу, усыпанный огнями, как новогодняя ёлка. Снег искрился под фонарями, и воздух был таким чистым, что казалось, можно разглядеть каждую снежинку.

— Красиво, — сказала я, и мой голос прозвучал тихо, почти шёпотом.

— Да, — он встал рядом, тоже оперся на перила, и я чувствовала его плечо рядом, почти касаясь. — Я люблю этот город ночью. Когда он засыпает, становится видно, какой он на самом деле.

— Какой?

— Одинокий, — он помолчал. — Но красивый. Как человек, который привык быть один.

Я посмотрела на него. Его лицо было повёрнуто к городу, и я видела профиль — чёткий, мужественный, с лёгкой небритостью, которую я раньше не замечала. Он смотрел на огни, и в его глазах отражались звёзды.

— Вы часто бываете один? — спросила я.

— Последние два года — да, — он повернулся ко мне, и я увидела в его взгляде что-то, чего не видела раньше. Уязвимость. — После того как жена ушла.

Я молчала, давая ему возможность говорить или замолчать. Он смотрел на меня, и я чувствовала, что он хочет рассказать. Не потому, что я спрашивала. А потому, что ему нужно было выговориться. Так же, как мне.

— Мы прожили вместе семь лет, — начал он, и голос его стал тише, будто он рассказывал не мне, а самому себе. — Познакомились на пятом курсе, поженились сразу после университета. Думали, что всё будет хорошо. Работа, семья, ребёнок. Всё, как у всех.

Он замолчал, и я смотрела на его руки, которые сжимали перила.

— Я много работал, — продолжал он. — Сначала в маленькой фирме, потом перешёл в нашу компанию, получил повышение. Думал, что так надо. Что я обеспечиваю семью, строю карьеру, даю сыну будущее. А она... она ждала. Ждала, что я буду дома к ужину. Что я буду в выходные с ними. Что я запомню годовщину свадьбы.

— Запомнили? — спросила я тихо.

— Нет, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Я работал. В тот день был срочный проект, и я остался в офисе. Пришёл домой в двенадцатом часу, а на столе лежала записка. «Прости. Я больше не могу».

Я