Тень Элларии - Джулия Фокс

Матушка чуть нахмурилась, но голос её остался бесстрастным:

— Как «так»? — переспросила она, слегка приподняв бровь. — Это жизнь при дворе. Она требует своих жертв.

Я уже собиралась ответить, но разговор оборвался сам собой. Матушка выпрямилась, её взгляд скользнул мне за плечо, и на лице мгновенно застыла та самая безупречная, отточенная улыбка, которую я знала с колыбели.

— Ваше Высочество, — произнесла она, слегка склонив голову в знак почтения.

Я обернулась. К нам шёл Корнелиус.

Он выглядел безукоризненно: тёмный камзол с серебряной вышивкой выгодно подчеркивал его выправку. Иссиня-чёрные волосы на фоне мертвенно-бледной кожи лишь сильнее выделяли его аристократичность, придавая облику ту самую холодную суровость, которой так гордилась королевская династия.

— Виолетта, — он улыбнулся мне привычной, лениво-обаятельной улыбкой. — Позволишь украсть тебя у матушки хотя бы на один танец?

Матушка посмотрела на меня с одобрением, будто этот выбор был единственно верным и самым безопасным из всех возможных.

— Разумеется, — ответила я, вкладывая пальцы в его ладонь.

Мы вышли на середину зала, и музыка плавно подхватила нас. Корнелиус вёл уверенно, легко, почти не глядя под ноги. Казалось, он мог бы танцевать и с закрытыми глазами. Я поймала себя на мысли о том, как когда-то, много лет назад, мы кружились так же, смеясь и сбиваясь с ритма. Мне было всего пять, я только появилась при дворе, и он подшучивал над моей неловкостью, таскал за косы и ворчал, что я наступаю ему на ноги нарочно.

Теперь между нами пролегла дистанция, выверенная и ледяная. Рядом с ним дышалось тяжело, словно на грудь осела невидимая пыль веков.

— Ты давно держишься отстранённо, — заметила я негромко, когда музыка позволила. — С чего вдруг решил подойти сейчас?

— Прости, — отозвался он без тени раскаяния. — Королевские дела съедают всё свободное время. Отец решил, что пора ковать из меня не просто наследника, а правителя. Уроки, советы, бесконечные аудиенции… Иногда я забываю, какой сегодня день.

— Звучит утомительно, — обронила я.

— Зато полезно, — пожал он плечами. — В отличие от балов и улыбок.

Я чуть сильнее сжала его плечо, чувствуя, как внутри поднимается знакомое раздражение.

— Меня сегодня пытаются сосватать, — призналась я, понизив голос. — Одного за другим. Чувствую себя… товаром на витрине.

Он коротко рассмеялся.

— Тебе ещё повезло, — сказал Корнелиус, наконец взглянув на меня прямо. — С тобой хотя бы ведут диалог.

— Тебя ведь не пытаются женить, — вырвалось у меня. — Ты наследник, принц… тебе дают время.

В его взгляде мелькнуло что-то острое и насмешливое.

— Какая ты всё-таки наивная, Виолетта, — произнёс он тихо. — Меня не женят не потому, что берегут мои чувства. Меня берегут для сделки. Для чего-то куда более важного.

— А как же… чувства? Любовь?..

Он наклонился чуть ближе, будто делился опасной тайной.

— Любовь при дворе не имеет цены. Она — балласт. Роскошь, которую позволено иметь лишь тем, кто уже всё потерял или, наоборот, всё контролирует.

Музыка смолкла, и танец подошёл к концу. Он отпустил мою руку так же легко, как взял, и снова надел привычную маску беззаботного принца.

— Но не переживай, — добавил он уже громче. — Ты справишься. Ты всегда была сильнее, чем кажешься.

Я улыбнулась в ответ, потому что так диктовал этикет. Но сердце тронул иней.

Глава 17. Ноа

Дорога на запад оказалась долгой. Сначала был поезд — старый, шумный, пропахший углём. Я сидел у окна, наблюдая, как за стеклом постепенно меняется пейзаж: мягкие холмы уступали место каменистым склонам, леса редели, воздух становился суше и холоднее. Люди в вагоне говорили мало, но даже обрывков разговоров хватало, чтобы понять: на западе неспокойно. Слово «демоны» звучало шёпотом, точно его боялись произносить вслух. Слухи разнеслись пугающе быстро

Дальше были попутки и кареты. Купцы, гнавшие пустые повозки обратно вглубь королевства; крестьяне, бросившие дома; старик с двумя козами, который упрямо твердил, что горы ещё всех переживут. Я ехал молча, платил, когда требовалось, и выходил там, где путь заканчивался или становился слишком опасным. К концу странствия обувь покрылась серой пылью, куртка пропиталась запахом лошадей, а тело ныло от привычной усталости.

Где-то между последней каретой и первым каменистым подъёмом внутри вдруг стало тихо. То, что ещё недавно отзывалось нежностью, тревогой или воспоминаниями, словно осыпалось и исчезло. Пустота вернулась. Ровная, холодная, знакомая, как застарелая рана. Образы прошлого поблекли, исчезли сомнения и желание оглядываться назад. Я видел только тропу перед собой и цель, к которой шёл. Всё остальное — люди, разговоры, чужие страхи — превратилось в фон. И стало проще.

Город встретил меня серым камнем и гнетущей тишиной. Кардхельм — врезанный в склон гор, словно вырубленный из самой породы, на границе с Мириданом. Узкие улицы, ступени, уходящие вверх и вниз, массивные дома с низкими окнами, укреплённые подпорными стенами. Когда-то здесь, должно быть, кипела жизнь, но сейчас всё выглядело вымершим: двери заколочены, лавки пусты, вывески тоскливо скрипят на ветру. На главной площади — гвардия. Много гвардии. Патрули, оцепления, обозы с припасами, палатки. Жителей я не увидел вовсе. Эвакуация прошла основательно.

— Дальше не проходи, — окликнул меня гвардеец у въезда, крепкий мужчина с изможденным лицом и чужим для этих мест акцентом. — Город закрыт.

— Я по приказу, — ответил я ровно, кивнув на сумку. — Отправили на усиление.

Он смерил меня взглядом, задержался на походной куртке, на заляпанных грязью сапогах, хмыкнул.

— Документы?

— В дороге потерял, — сказал я без тени смущения. — Если хочешь — можешь отправить меня обратно, я только рад буду. Только объясняй потом капитану, почему людей не хватает.

Он помолчал, явно взвешивая, стоит ли связываться, потом махнул рукой.

— Иди к штабу. Только не мешайся под ногами.

Я прошёл дальше, делая вид, что мне здесь место. Но долго так продолжаться не могло. Моя одежда, очевидно, бросалась в глаза. Чужак без знаков различия был заметен мгновенно. Решение пришло само собой, холодное и практичное. Ночью, в одном из боковых переулков, я наткнулся на двоих гвардейцев, куривших у стены. Разговор у них был никчемный и злой. О холоде, о глупом командовании, о том, что лучше бы эти скважины вообще не трогали.

— Слышал, — говорил один, — они не по плану полезли так глубоко.

— А нам