Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды - Цитианка

что я ощущаю тепло его тела. — Ты видела меня на рынке один раз, почувствовала мою ярость, мою жажду контроля, и решила, что этого достаточно, чтобы повесить на меня отцеубийство, чтобы видеть во мне монстра, готового на все ради трона. А что если я скажу, что это не я? Поверишь? Или твоя хладная интуиция уже все решила за тебя?

— Если не ты убил короля, — спрашиваю я, глядя ему прямо в глаза, — то кто тогда? Несчастный случай, как говорит лекарь? Это слишком удобно, Адарис, слишком тихо для человека, который правил железной рукой.

— Несчастный случай? — повторяет он тихо, с легкой усмешкой, но в голосе нет веселья. — Лекарь говорит то, что велено говорить, Элария, чтобы не сеять панику, чтобы Совет мог держать все под контролем, пока не решит, кто сядет на трон. Но ты права — это не случайность. Кто-то хотел, чтобы это выглядело естественно, чтобы мы с Дарианом начали подозревать друг друга, чтобы семья раскололась изнутри, пока внешние силы подберут удобного короля — слабого, послушного, без этой нашей крови Эрданов. Не я, но кто-то близкий, кто сидел за столом, кто мог подсыпать в кубок или в тарелку, и теперь ждет, пока мы перегрызем глотки.

— И что будет дальше?

— Тебя это не должно волновать, — отрезает он. — Ты хладница, твоя роль быть рядом со мной, а не копаться в королевских интригах.

Я чувствую, как внутри все закипает от его слов.

— Как не должно волновать? — спрашиваю я, повышая голос. — Если это ты сделал, Адарис, если ты отравил отца ради трона, то меня это волнует больше всего на свете, потому что я твоя хладница, я связана с тобой, и если тебя обвинят, если Совет или твой брат докажут, что это твоя рука — я пойду под лезвие рядом с тобой, как соучастница, как та, кто гасила твою тьму и ничего не сказала. Меня казнят за то, что стояла рядом и чувствовала твою жажду власти, но не погасила ее. Как я могу не волноваться, когда моя жизнь висит на той же нити, что и твоя? Если ты виновен, то я умру с тобой, не потому что хочу, а потому что клятва связала нас крепче, чем ты думаешь, и твоя тьма станет моей могилой.

Адарис молчит несколько долгих секунд, глядя на меня с этим своим пронизывающим взглядом, в котором мелькает удивление, смешанное с интересом, будто мои слова задели в нем струну, которую он сам не ожидал. Он не усмехается, как обычно, а просто стоит, позволяя тишине растянуться, и я чувствую, как воздух в комнате тяжелеет от этого молчания, от его близости, от того, как его имфирион вдруг тянется ко мне — не жаркий взрыв, а тихий, почти нежный шлейф, который касается меня, как пальцы по коже. Это ощущение неожиданное, мягкое, и я невольно напрягаюсь сильнее, потому что не привыкла к этой тяге, которая не жжет, а манит, заставляя сердце биться чаще.

— Знаешь, Элария, — произносит он наконец, с долгой паузой, голос низкий, почти бархатный. — Мне очень нравится, что ты смеешь говорить со мной так, с этим огнем в глазах, который ты прячешь под хладом. Это завораживает, потому что никто другой не осмеливается, все склоняют головы и молчат, а ты стоишь здесь, обвиняешь меня в отцеубийстве, защищаешь себя своими словами, и выглядишь при этом так красиво, будто готова драться до конца.

Я удивляюсь его словам, моргаю, чувствуя, как тепло разливается по щекам, а его имфирион усиливается и тянется ко мне сильнее, обвивает, как невидимая нить, теплая и настойчивая.

— Никому не позволю поднять лезвие на тебя, — продолжает он, голос становится тверже, глаза темнеют. — Если кто-то посмеет заподозрить меня и потянется к тебе, чтобы использовать как доказательство или наказать за мою вину — это лезвие упадет на него самого медленно и болезненно. Ты моя тень, моя хладница, и я не отдаю свое. Никто не тронет тебя, пока я жив, даже если весь замок повернется против нас.

Я открываю рот, чтобы ответить, но он вдруг хватает меня за талию, резко разворачивает и упирает спиной в рояль. Его тело вжимается в меня, бедра прижимаются к моим с такой силой, что я чувствую его желание, которое вспыхивает мгновенно. Его губы жадно впиваются в мои, словно он хочет выплеснуть в этот поцелуй весь свой накопленный жар, всю тьму, что кипит в нем годами, и забрать взамен мой хлад, высосать его до последней капли, чтобы наконец почувствовать облегчение.

Его язык проникает глубже, настойчиво, требуя ответа, которого я не даю, одна рука сжимает мою талию так сильно, что пальцы впиваются в ткань хартана, почти до кожи, другая скользит вверх по спине, запутывается в волосах у затылка, тянет голову назад, чтобы шея обнажилась, и его губы перемещаются туда.

Я не хочу этого. Не хочу. Внутри все кричит: оттолкни его, вырвись, беги, ударь, закричи — что угодно, лишь бы не это. Это неправильно, это разрушает меня изнутри, слой за слоем снимает то, что осталось от меня самой, от моей воли, от моего тела, которое должно принадлежать только мне. Но я обязана. Я хладница. Мой долг — давать ему покой любой ценой, в любом виде, даже если его жар требует выхода через тело, через близость, через обладание, через то, чтобы я лежала под ним без сопротивления и гасила его огонь своей покорностью.

Адарис вдруг отрывается от моей шеи, поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза так близко, что его сбившееся дыхание обжигает лицо. Его зрачки расширяются, в них эта тьма, смешанная с голодом. Он замирает, будто что-то в моем взгляде неожиданно ударяет его, и я вижу, как выражение его лица сменяется растерянностью.

— Проклятье, — шепчет он хрипло, голос ломается, и он резко отстраняется, отпуская меня так внезапно, что я едва удерживаюсь на ногах, упираясь ладонями в крышку рояля. — Я не должен был так делать, Элария, не должен был набрасываться на тебя, как зверь, заставлять терпеть это только потому, что ты моя хладница и не можешь отказать.

Я смотрю как он тяжело дышит, нервно запуская пальцы в волосы.

— Прости меня, — добавляет он хрипло.

Я замираю, опираясь на рояль. Адарис извиняется? Адарис, холодный и жестокий — просит прощения? Пару