Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды - Цитианка

— Это моя обязанность как хладницы. Приносить покой не только… не только через эмоции.

— Нет, — произносит он почти шепотом. — Не так. Не из обязанности. Я не хочу, чтобы ты… подчинялась так.

Адарис отходит еще на шаг, взгляд его все еще темный, он смотрит на меня долго, будто взвешивает, что сказать дальше.

— Уходи, — произносит он наконец, голос низкий, но без прежней остроты, почти усталый. — Иди, делай что хочешь — гуляй по коридорам, по саду, по башням, я предупредил стражу, чтобы тебя никто не трогал, никто не останавливал и не задавал вопросов. Иди куда захочешь, но в полдень ты должна явиться на дозорную башню.

Я удивляюсь его словам, моргаю, чувствуя, как внутри все замирает от этой внезапной свободы. Личное время. Никто не потревожит. Иди куда захочешь. Это звучит как подарок, как глоток воздуха в затхлой комнате, но я знаю: в этом замке «куда захочешь» — это все равно внутри стен. Высоких, толстых стен, которые не пропустят меня наружу.

— А если я захочу… за ворота? Выйти в город. Просто… пройтись.

— Тебе нельзя выходить за ворота, Элария. А если попытаешься выбраться… получишь стрелу в спину. Без предупреждения.

Его пальцы сжимаются, и я вижу, как напряжены его плечи — не от гнева, а от чего-то другого. Сожаления? Или просто от того, что он сам в этой же клетке, только с видом получше?

Я молчу. Знаю, что это не его прихоть, но услышать это от него было необходимо.

— Поняла, — шепчу я наконец.

Адарис коротко кивает, взгляд его смягчается на миг, но он не говорит больше ничего, просто отворачивается к роялю, садится и кладет пальцы на клавиши, будто разговор окончен. Я делаю шаг назад, потом еще один, поворачиваюсь к двери и наконец выхожу из комнаты.

Дверь закрывается за мной с мягким щелчком, и я остаюсь в коридоре одна, с сердцем, которое бьется слишком громко в тишине замка. Губы все еще пульсируют от его поцелуя, кожа на талии и бедрах помнит давление его рук.

Адарис… он остановился. Извинился. Отпустил. Странный. Я не понимаю, что творится в душе этого человека, то он прижимает меня к роялю, то отстраняется, будто жалеет, то дает свободу внутри стен. Его отношение сбивает с толку, потому что я не знаю, как относиться к нему теперь.

Личное время. Обычно для эриды это строго один час в сутки, когда можно походить по замку или отсидеться в своей комнате. Я не знаю, куда хочу отправиться — в свою комнату, чтобы просто лечь и закрыть глаза, пытаясь забыть его губы на своей шее? Или в библиотеку, где пыльные тома и тишина заглушат мысли? Но ноги сами несут меня вниз по лестницам, через пустые коридоры, где стража смотрит на меня с любопытством, но не останавливает — его приказ, видимо, уже разнесся.

Мысли возвращаются к рассказам Миры. Она упоминала на днях о небольшом саду принца Дариана, который он высадил специально для своей прежней хладницы, Амелии. Говорила, что он сам сажал белые лилии и серебристые травы, чтобы она могла гулять там босиком. Я видела этот сад только из окна своей комнаты и теперь ноги несут меня туда.

Спускаюсь во внутренний двор, который сейчас пуст — траур по королю разогнал всех, даже слуг. Нахожу узкую кованую калитку с прутьями в виде переплетающихся ветвей, толкаю ее, и она открывается с тихим скрипом. Сад действительно крошечный, почти интимный, спрятанный от парадных аллей замка с их строгой симметрией и холодным камнем. Здесь все мягче и теплее. Узкие дорожки выложены белыми плитами, по бокам расположены клумбы с серебристыми травами и белыми лилиями, которые раскрылись даже в этот траурный день. В центре расположен небольшой фонтанчик из мрамора — вода в нем тихо журчит, переливается в чаше, отражая серое небо над головой.

Делаю глубокий вдох, влажный запах травы и лилий немного кружит голову, и я сажусь на край фонтана, опуская пальцы в прохладную воду. Смотрю на тонкие белые лепестки и вдруг думаю, как же повезло той, для кого все это было создано — Амелии, которая могла гулять здесь босиком, чувствовать себя почти свободной под взглядом мягкого принца. Теперь ее место заняла Далия, и ей повезло не меньше. Дело даже не в статусе, не в том, что Дариан наследник и будущий король. Нет, дело в нем самом. Он другой. Мягкий, как этот сад, который он создал сам, сажал цветы руками, думал о ее покое, о ее чувствах. Он не проверяет на прочность, как Адарис. Далия спокойно стоит за его спиной, и он не ломает ее — дает тепло, а не тьму.

Мои мысли прерывает шелест за кустом, как будто кто-то маленький и быстрый двигается в зарослях. Я замираю, прислушиваюсь. Шелест повторяется, с легким хрустом веток и листьев. Соскакиваю с края фонтана и подхожу ближе, осторожно раздвигаю ветви и вижу девочку. Она хрупкая, как тростинка, в мятом сером платье, которое явно велико ей — рукава закатаны до локтей, подол волочится по земле. Лицо перепачкано землей, щеки в полосах грязи, волосы спутанные, с прилипшими листьями и травинками. Она сидит на корточках и торопливо рвет цветы, лепестки сыплются на землю.

Я замираю, узнавая их сразу. Огневица. Те самые яркие, алые и оранжевые лепестки, что были в мешке у того мальчишки на рынке. Редкие, с едким, горьким запахом, который теперь висит в воздухе и режет горло даже отсюда. Девочка жадно рвет их в клочья, лепестки летят во все стороны, и в ее движениях такая ярость, такое отчаяние, будто она хочет уничтожить их все до единого.

В этот момент со стороны калитки раздается громкий топот и резкий скрип. Дверца распахивается с силой, ударяясь о стену. В сад врывается мужчина — высокий, широкоплечий, в грубой рабочей одежде, с лопатой в руках. Лицо его красное от злости, глаза горят, пот стекает по вискам.

— Ты! Жалкая дочь прислуги! — орет он, голос грубый, полный ярости, эхом отдается по саду. — Опять ты здесь! Рвешь то, что я выращивал месяцами! Эти цветы не для твоих грязных рук, вон отсюда, пока я тебя не выволок за ухо и не