Ну какой же ты мерзавец! - Арина Арская

— Спасибо, — повторяю я, и из моих глаз неожиданно выкатывается слеза. Одна-единственная, горячая, она скользит по щеке и падает на сложенные ладони. — Спасибо, что позволил мне быть счастливой. Спасибо, что я смогла по-настоящему влюбиться и быть любимой

Я замолкаю и даже всхлипываю от переполняющих меня эмоций. В носу щиплет, горло сжимает спазм. Я не отвожу взгляда от его профиля. Я хочу, чтобы он понял

Хочу, чтобы он знал: моя благодарность искренняя и это не издёвка. Не сарказм. Не попытка уколоть. Он тогда сделал правильный выбор, и я после школы смогла дышать, любить и смеяться

Я благодарна ему за то, что он окончательно не разрушил мою жизнь своим подростковым безумием. За то, что его прагматизм победил его влюблённость

За то, что он выбрал Дашу, а меня оставил в покое. За то, что я встретила моего Николая. За то, что у меня были годы счастья, пусть и закончившиеся смертью и моими слезами

Но в моей жизни была любовь

Демьян резко давит на педаль тормоза. Машина тут же замирает в темноте. Меня дёргает вперёд, ремень безопасности впивается в грудь, перехватывает дыхание. Я инстинктивно упираюсь руками о приборную панель, чувствуя, как удар отдаётся в запястьях

— Знаешь, — Демьян напряжённо и зло хмыкает, — я сейчас внезапно понял..

Пучок на голове распускается. Шпильки выпадают, исчезая где-то в темноте под сиденьем. Волосы рассыпаются по плечам, падают на лицо, закрывают глаза. Я судорожно пытаюсь отдышаться. В груди ноет от резкого рывка

Он всё же опять сделал мне больно и опять напугал. Рано я расслабилась рядом с ним

Дура!

— Ты ведь тогда даже, наверное, и не поняла, что отшила меня, — задумчиво говорит Демьян

Его голос звучит глухо, с едва сдерживаемой яростью. Она клокочет где-то в глубине его лёгких, готовая вырваться наружу. Его пальцы крепко сжимают руль

Я медленно убираю волосы за уши. Пряди путаются в пальцах, лезут в глаза. Я удивлённо кошусь на Демьяна и растерянно шмыгаю носом, как глупая девчонка

— Когда я успела тебя отшить? — спрашиваю я сипло. — Не было такого, Демьян. Напридумывал и сам поверил…

— Было, — Демьян вновь похрустывает шейными позвонками. — Вот меня называли вечно аутистом, но, похоже, аутистка это ты

Машина вновь трогается с места. Плавно, мягко. Ворота особняка остаются далеко позади, а впереди — пустая ночная дорога, уходящая в темноту. Фары выхватывают из мрака белые полосы разметки и указатели

— Но это уже всё неважно, — продолжает он, и его голос становится тише, спокойнее, почти равнодушным. — Да и Горошкиной тут нет, ты права. А к Емельяновой у меня нет никаких претензий. Просто стареющая баба с сыном-идиотом…

Я смотрю на него, не отрываясь и пытаюсь вспомнить того пацана, который измывался надо мной каждый день. Который доводил меня до истерик, до слёз, до отчаянного желания сбежать из школы и никогда не возвращаться. От которого я пряталась в туалете, а мои одноклассницы выталкивали меня и смеялись, когда он пинал мой рюкзак по коридору

Пытаюсь вспомнить того подростка и не могу. Этот образ за годы размылся и стал просто чёрной злобной тенью из кошмаров

А сейчас передо мной сидит взрослый уставший, жёсткий и прагматичный мужчина. Он теперь играет по жизни иначе и с ним можно даже поговорить. В нём можно увидеть ещё что-то кроме агрессии и жестокости

Например, он - отец и дедушка

Я же и подумать не могла, что у Соколова могут быть дети и внуки, а они есть

И теперь у меня есть возможность узнать, а с чего всё началось

Должна найти ту точку, которая породила в подростковом сердце ненависть

— Когда я тебя отшила, Демьян? — говорю я тихо, но твёрдо

Он не отвечает. Смотрит на дорогу. Его челюсти сжаты, желваки перекатываются под кожей

— Думай и вспоминай, — наконец произносит он и презрительно пожимает плечами. — Я не собираюсь тебе объяснять то, что ты сама должна была понять ещё тридцать лет назад. Да и не хочу. Мне это уже неинтересно

— А мне вот интересно

— Это не мои проблемы, — цыкает

Я отворачиваюсь к окну. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Смотрю, как в темноте проносятся поля и перелески, как мигают вдалеке огни какой-то деревеньки

— А я вот возьму и вспомню

— Ещё лет через тридцать, — хмыкает Демьян, — с твоими-то аналитическими способностями

— А ты и новые тридцать лет будешь обижаться

— Теперь лучше правда замолчи, — мрачно отвечает Демьян, сжимая руль крепче, — нам бы с тобой доехать до твоего сына.

Глава 36. Иди уже. Сыночек ждёт

Машина Демьяна замедляет ход, и вибрация мотора становится тише, глуше. За окном проплывают унылые коробки складов — серые, облупленные, с ржавыми воротами. Фонари здесь — редкость.

Их тусклый оранжевый свет выхватывает из темноты то покосившийся забор, то груду металлолома, то одинокую пластиковую бутылку на обочине.

В голову лезет противная, липкая мысль: если Демьян захочет меня здесь спрятать, если решит, что надо меня наказать за грехи прошлого, то никто никогда не найдёт.

Никто даже не будет искать. Горошкина исчезнет среди этих ангаров, как исчезали те девочки из криминальных сводок, которые я тайком читала, пока болел Коля.

Какой ужас! Может, это и был его хитрый план?!

Демьян вдруг хмыкает, будто прочитал мои мысли. Он поворачивает голову, и я ловлю его тёмный, с неизменной дьявольской искоркой взгляд. Уголки его губ ползут вверх

— Расслабься, — говорит он и зевает. Широко, по-хозяйски, не прикрывая рта. — Я тебя тут не оставлю.

Он распрямляет плечи, разминает шею и в тишине салона слышен сухой хруст позвонков. Затем медленно проворачивает руль вправо. Колёса шуршат по асфальту, машина переваливается через выбоину.

Через минуту мы паркуемся перед одноэтажным складом. Глухая бетонная коробка с единственной железной дверью и ржавыми воротами, над которыми едва горит лампочка в проволочном плафоне. Она раскачивается на ветру

У ворот скучает коренастый мужичок в чёрных брюках и чёрной футболке. Плечи у него покатые, шея толстая, а голова круглая, стриженная под ёршик. Когда свет фар падает на него, я вижу широкое лицо с пухлыми щеками и маленькими настороженными глазками. Он лениво, но уважительно приподнимает руку в приветственном жесте и