Полуночный комендантский час - Пенелопа Дуглас

другим. Перемахиваю через пустой тротуар и ныряю в полосу деревьев между двумя домами. Укрывшись под сенью кромешной тьмы, глушу двигатель и выпрыгиваю из машины.

Проскользнув вдоль забора, поросшего кустарником, я замечаю, как мимо на бешеной скорости пролетают полицейские машины — они даже не заметили затаившуюся в кустах тачку Трейса.

Крутнув головой по сторонам, я выбегаю из квартала обратно к школе. Вбегаю на парковку и озираюсь — на глаза попадается только машина Каллума. Фонари над головой отражаются в мокром асфальте, футболка липнет к груди, а я смотрю снизу вверх на темные окна.

В моем классе горит свет.

Достав ключи, я срываюсь с места, поднимая брызги при пересечении парковки. Замираю у запасного выхода, отпираю дверь, ныряю внутрь и тут же захлопываю ее за собой, несясь по коридору мимо внутреннего двора. Я медленно перевожу взгляд из стороны в сторону: все двери кабинетов закрыты, везде темно. Двигаюсь осторожно, оценивая обстановку, иду по коридору и поднимаюсь на второй этаж к своему кабинету. Свет действительно горит, но стоит мне заглянуть внутрь, как я вижу — там пусто. Переступаю порог, бросаю взгляд на свой стол, ноутбук, стопки книг, реквизит и шкафы — все вроде бы на своих местах. Я уже собираюсь пятиться назад, оставив свет ровно в том же положении, в каком нашел, но замечаю пропажу: статуя Сенеки и Нерона исчезла.

Обыскиваю взглядом весь подоконник. Кто-то из учеников мог ее переставить.

Но ее нигде нет. Направляюсь к окнам, сгребаю стопки книг и смахиваю на пол кипы бумаги — пусто.

За бюстом гладиатора, который кто-то из ребят слепил на уроке керамики в прошлом году, что-то блестит, привлекая мое внимание.

Спортивный зал этажом ниже ярко освещен, его раздвижная стеклянная крыша полностью открыта. Дождь хлещет прямо внутрь, заливая бассейн.

Сердце, кажется, подскакивает на пару чертовых дюймов. Отступая от окна, я медленно разворачиваюсь, выхожу из кабинета, спускаюсь по лестнице и иду к нему.

Хотел бы я сказать, что пять лет назад поступил бы иначе.

Может, тогда мне не стоило с ним драться, потом трахаться, а потом снова драться, но я знаю, что поступил бы точно так же, если бы можно было все вернуть. Как бы сильно я ни винил себя за то, что связался с семнадцатилетним пацаном и кружил ему голову, я знал: он еще вернется. И знал, что он захочет впечатать меня в землю.

Я надеялся на это. Я ждал этого. Меня ни капли не удивляет все то, что происходит прямо сейчас.

Проскользнув через раздевалку, я распахиваю дверь к бассейну. Каллум стоит у дальнего конца десятиметрового олимпийского бассейна, и я, приближаясь, останавливаюсь возле первой дорожки.

По обе стороны тянутся трибуны; справа устроилась небольшая зона отдыха с мягкой мебелью, а еще одна такая же — с плетеными диванами, креслами и столом — находится у самого борта.

На дальнем правом диване сидит блондинка, закинув ноги на журнальный столик и листая телефон в наушниках.

Каллум, похоже, ничего вокруг не замечает. Он медленно бредет по воде — по пояс, запрокинув голову назад. Дождь барабанит по глади бассейна, капли стекают по его лицу, спине и густой рябью бегут вдоль позвоночника.

Поравнявшись с ним, я вижу, что его глаза закрыты, а вид у него такой, будто у него в жизни нет ни единой заботы.

Сдернув с головы бейсболку, я швыряю ее прямо в воду.

Он открывает глаза, наклоняя голову, чтобы рассмотреть меня.

— Мистер Йегер. — Он чуть приседает, погружая в воду волосы, а затем приглаживает мокрые пряди назад. — Разве учителя обычно околачиваются здесь так поздно?

— Это ты зазвал меня сюда своим сраным комендантским часом, — выплевываю я в ответ. — И не думай, что я не догадался, чьих это рук дело.

Он подбирает плавающую на поверхности черную кепку, забрасывает ее обратно на бортик и выбирается из бассейна.

Его черные шорты сидят чуть выше середины бедра, демонстрируя мускулистые ноги и каждый изгиб его задницы. Пока он идет за полотенцем, я позволяю себе смотреть, жадно впитывая взглядом узкую талию и загорелую от макушки до пят кожу на натренированном теле.

Чертов ублюдок...

Он поворачивается, растирая полотенцем волосы.

— И что же преподавателю философии делать на ночных улицах за полночь?

— Взрослый человек может делать все, что пожелает.

Я не собираюсь перед ним отчитываться.

Но он бросает:

— Мистер Эймс.

— Чего?

Наклонившись, он срывает виноградину и бросает ее в рот. — Здесь ты будешь обращаться ко мне «мистер Эймс».

Я выпрямляюсь, едва не задыхаясь от его гребаного эго. Очередное напоминание о том, что моя зарплата выплачивается из щедрых пожертвований местных благодетелей.

Я перевожу взгляд на девушку и тут же спотыкаюсь о собственные мысли. Эми Чендлер, бывшая школьная подруга Клэй и Крисджен, в такт музыке покачивает ногой. С ее плеча сползает халатик, обнажая бретельки бикини.

Знает ли он, что она была моей?

Готов поспорить, знает. Информацией он владеет отменно.

— Комендантский час вполне разумен. — Он швыряет полотенце на скамью и говорит с таким спокойным видом, будто я и впрямь просто учитель, а он — мой начальник. — В прошлые годы у нас случались взломы, и это защищает людей от непогоды, а пустые дома — от грабителей. — Он садится на диван лицом ко мне и бросает в стакан с ледовой крошкой какой-то порошок зеленого цвета. — Вам вовсе не нужно было тащиться сюда из самого Саноа-Бэй.

Я делаю шаг вперед, понижая голос:

— И что будет, если нас поймают здесь после закрытия?

— Ну, а что обычно бывает с теми, кто преступает закон? — Он поднимает на меня глаза, пока размешивает в стакане зеленую бурду. — И бог весть, сколько вам придется прокуковать в кутузке, учитывая, что судья Конрой уехал в отпуск на несколько недель.

Он покачивает стакан, смешивая жидкость, и не сводит с меня глаз, делая глоток.

Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не впечатать его мордой в эту гребаную плитку.

Не в силах сдержать брезгливую гримасу, я срываю с себя насквозь промокшую рубашку, сжимаю ее в кулаках и отжимаю воду