Твой личный ад - Джессика Оливейра

— Блядь, она единственная, кто может нас сдать, — рычу я.

— Не ссы, она не сдаст. Она влюблена в тебя. Даже не позволила мне полакомиться ее тугой киской. Тебе повезло, Найт, — тянет он с притворным вздохом, прекрасно понимая, что я не могу до него добраться.

Я обрываю звонок, все тело содрогается от неконтролируемого гнева, а глаза застилает пелена слепой ярости. СиДжей умеет превратить любую дерьмовую ситуацию в катастрофу.

Лав знает о нас.

О том, что мы сделали.

Волна леденящего ужаса прокатывается по всему моему телу при этом осознании.

Она никогда не сможет меня простить.

— Блядь! — Мой мозг погружается в полный хаос, где желание все разрушить отчаянно борется с поиском выхода из этой ситуации.

Да пошло оно нахуй.

Я хватаю шлем со стола и выхожу из комнаты решительным шагом. Мне необходимо поговорить с ней, прежде чем она совершит какую-нибудь необдуманную глупость.

Я выжимаю газ до упора, и каждая вибрация мотора словно вторит моему внутреннему гневу и разочарованию. Мысли о визите Лав в тюрьму кружатся в голове подобно разрушительной буре. Она трахалась с Корбином. А потом — со мной. Одна эта мысль заставляет кровь стынуть в жилах, но я усилием воли отгоняю ее, иначе не сдержусь и исполню обещание, данное ей во время нашей последней встречи в лесу. Тогда я поклялся: если она продолжит копать, я трахну каждую ее дырку. Черт возьми, надо было еще тогда прижать ее к дереву — может, держалась бы подальше от СиДжея.

Я подъезжаю к ее дому и резко торможу, оглашая тишину пронзительным визгом. Тяжело дыша, чувствую, как пар вырывается в холодную ночь. Спрыгиваю с байка, оставив шлем покачиваться на зеркале заднего вида. Сердце бешено колотится, в груди бушует смесь ярости и тревоги.

Поднимаюсь к входной двери, мой палец замирает над кнопкой звонка — я не решаюсь нажать. Пробую старый код — тихий щелчок, и замок поддается. Делаю шаг внутрь, дверь за спиной закрывается с мягким щелчком.

Если Лав знает, что это я, почему она не сменила код?

Что же ты задумала, крольчонок?

Я поднимаюсь на второй этаж и иду по коридору к ее спальне. Сердце бешено колотится в груди, ладонь крепко сжимает дверную ручку. Одним резким движением открываю дверь и вхожу.

Мои глаза постепенно привыкают к темноте, пока я направляюсь к кровати. Тишина настолько оглушительна, что мое собственное дыхание звучит как рев дикого зверя.

Но кровать пуста.

Что-то здесь не так.

Ледяной страх пробегает вдоль позвоночника. Не успеваю я отреагировать, как рядом вспыхивает красное неоновое сияние — из темноты появляется маска.

Электрический разряд пронзает тело как острый нож. Я опускаюсь на колени, перед глазами вспыхивают багровые и черные искры, в мышцы судорожно дергаются от боли. Тело обмякает, но продолжает сопротивляться.

Я пытаюсь подняться, но следующий разряд оказывается еще мощнее предыдущего. Тело бьется в конвульсиях, последние силы покидают меня, и я падаю на пол. Сознание затуманивается, мысли растворяются в пелене. Боль пульсирует во всем теле, но кажется какой-то далекой, словно это происходит не со мной, а во сне.

И вот, сквозь кромешную тьму, я улавливаю знакомый аромат Лав. Сознание отчаянно пытается осмыслить происходящее.

— Ты играл с огнем, Мэддокс. И теперь обожжешься, — ее слова словно удар молота обрушиваются на голову, и тьма окончательно поглощает меня.

Сознание возвращается медленно, будто я всплываю из глубины. Сначала приходит ощущение тяжести в конечностях и расплывчатой боли во всем теле. Затем постепенно начинают проступать очертания реальности в полумраке.

Я нахожусь в сыром подвале. Через маленькое окошко пробивается тусклый свет, освещая бетонные стены. Я лежу на холодном полу, спина ноет от жесткой поверхности. Тело словно налито свинцом, руки дрожат, голова кружится.

Где, черт возьми, я оказался, крольчонок? И как ты умудрилась меня сюда затащить?

Я пытаюсь собрать воедино воспоминания: электрические разряды, острая боль, голос Лав... Они с СиДжеем подстроили мне ловушку. Я усмехаюсь — другого объяснения просто не существует.

Крольчонок сумела перехитрить самого Ворона.

Собрав последние крупицы сил, мне удается сесть. Внимание привлекает металлический звон. Пальцы нащупывают на шее что-то жесткое и холодное. Лавли успела надеть на меня кожаный ошейник — достаточно широкий, чтобы не задушить, но слишком узкий, чтобы его снять.

Сучка!

Я ощупываю шероховатую поверхность ошейника, нахожу сзади замок и ведущую к потолочной балке цепь. Сердце замирает.

Она посадила меня на цепь, как собаку.

Адреналин вновь обжигающей волной разливается по венам. Я пытаюсь встать, однако цепь следует за мной по пятам. У балки лежит двухместный матрас. Кипящая ярость накатывает волнами.

Как долго она планирует держать меня здесь?

Я дергаю цепь — она надежно приварена к балке. Ни ключа, ни каких-либо засовов поблизости нет.

Что за херь ты творишь!

— Лавли! — кричу изо всех сил, и мой голос эхом разносится по пустому подвалу, наполненному яростью и отчаянием. Я сжимаю цепь в ладонях и отчаянно тяну ее, но пальцы лишь скользят по шершавому металлу.

Беспомощность, от которой я столько лет убегал, возвращается с неистовой силой. Темное прошлое обрушивается на меня и душит, запирая в своей тесной клетке. Я снова чувствую себя тем мальчишкой в темном шкафу. Без сил, без надежды на помощь.

— Лавли! — рык ярости вырывается из груди.

Эхо моих криков заполняет мрачное пространство подвала. С каждым новым воплем отчаяние накатывает все сильнее, а тьма будто смыкается вокруг плотным кольцом. Господи, я словно испуганная девчонка, боящаяся темноты.

Но Лавли не спускается вниз. Не отвечает ни слова. Здесь есть только глухая ярость, которая разрастается все сильнее и питается осознанием того, что именно она заперла меня в этом подвале.

Я хватаю цепь обеими руками и яростно дергаю — все бесполезно. Металл намертво вмонтирован в потолочную балку. Волна беспомощности отнимает последние силы.

С яростным ревом отбрасываю цепь и направляюсь к матрасу — каждое движение сопровождается оглушительным лязгом металлических звеньев.

Падаю на матрас, грудь тяжело вздымается от прерывистого дыхания. Смирение, словно горькое лекарство, медленно наполняет меня изнутри. Я могу кричать ее имя до хрипоты — она все равно не ответит.

Лав не спустится, чтобы освободить меня, пока не удовлетворит свою жажду мести.

Я смотрю в потолок, и по мере того как ярость отступает, ее место заполняет тяжелое чувство вины. Не перестаю думать обо всем, что ей сделал, о боли и страданиях, которые причинил своими руками.

Может быть, тюрьма действительно станет