Твой личный ад - Джессика Оливейра

Понимаю: эта боль останется со мной навсегда, но я могу научиться с ней жить — так же, как научился жить со всем остальным.

Я возвращаюсь в спальню. Лавли сидит на краю кровати с моей зажигалкой в руках. Ее лицо слегка побледнело.

— Что ты делаешь? — спрашиваю резче, чем планировал, и, схватив боксеры, надеваю их.

— Она выпала, когда я собирала свою одежду, — объясняет она, щелкая крышкой и протягивая ее мне. — Можем идти? — спрашивает, собирая вещи с пола.

Я киваю. Лавли встает и молча идет в ванную. Я заканчиваю одеваться, сажусь на кровать и жду ее. Через некоторое время она выходит — одетая, с покрасневшими глазами.

— Пойдем, — шепчет она, отворачиваясь и избегая моего взгляда.

Я хватаю ее за руку и разворачиваю к себе.

— Ты плакала? — приподнимаю ее подбородок.

Она изображает слабую улыбку.

— Да, просто тушь попала в глаза, — она морщится.

Я наклоняюсь и накрываю ее губы трепетным поцелуем, крепко обнимая. До этого мгновения Лавли была вторым самым счастливым событием в моей жизни. Но если она узнает правду о том, что я совершил, для меня не будет прощения.

ГЛАВА 19

Резкий металлический лязг двери разрезает воздух, возвещая о ее открытии. И хотя в моей голове звучат оглушительные тревожные звоночки, я все равно делаю шаг вперед, полностью их игнорируя.

Сердце колотится в груди, когда я захлопываю за собой дверь. Комната маленькая и минималистичная, здесь только самое необходимое: железная кровать с выцветшей желтой простыней, потертое коричневое кресло и крошечное зарешеченное окошко с видом на тюремный двор. В воздухе смешиваются запах дезинфекции и насыщенный аромат плесени, въевшейся в белые стены. Но главным в этом пространстве остается Корбин. Он сидит на краю кровати, скрестив ноги, и смотрит на меня с непроницаемым выражением пронзительно-голубых глаз.

Оранжевый тюремный комбинезон подчеркивает рельеф его мышц. Черные волосы коротко подстрижены, идеально обрамляя угловатое лицо, но особенно выделяется дерзкая кривоватая улыбка, с которой он наблюдает за мной — застывшей посреди комнаты, словно статуя.

Я сглатываю ком в горле, чувствуя, как напряжение тяжелым грузом ложится на плечи, когда встречаюсь с ним взглядом. Но, несмотря на страх и неуверенность, терзающие мою душу, отступать уже слишком поздно. Почти неделю я одержимо размышляла о той зажигалке Мэддокса, а затем начали всплывать и другие странные совпадения.

Тень проник в мой дом без взлома — точно так же, как это делал Мэддокс.

Мэддокс поддерживает близкие отношения с Корбином и Джимином — об этом сообщил Дэвон в столовой. Если Мэд является Тенью, то Джимин вполне может оказаться Гориллой. Меня бы это нисколько не удивило.

Тень приобрел устройство для изменения голоса.

Мои шины были повреждены ножом, обычным или складным, а у Мэддокса как раз такой есть.

Как я могла не обращать на это внимание? Это было невозможно. Хотя какая-то часть меня упорно отказывалась верить, что Мэд способен причинить мне вред.

Эти дни превратились в настоящее испытание.

Мое тело тосковало по его близости, жадно искало его поцелуев, прикосновений и признаний. Но разум — каждый раз, когда я заглядывала в его глаза — настойчиво шептал, что я не могу больше все это игнорировать.

— Должен признаться, удивлен, что ты согласилась на свидание, — нарушает тишину Корбин. Его голос мягкий, почти дразнящий. Он распрямляет ноги и кладет ладонь на кровать.

— Я здесь не ради игр. Я дам тебе то, что ты хочешь, а ты дашь мне то, что нужно мне.

Его улыбка становится шире, и Корбин поднимается с кровати. Я вздергиваю подбородок, встречая его взгляд, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться.

Он делает шаг, внезапно хватает меня за бедра и вжимает в стену, его тело придавливает мое. Когда он тянется к моим губам, я отворачиваюсь.

— Одно имя сейчас, другое — после, когда закончишь, — выдвигаю условие, впиваясь пальцами в его плечи и пытаясь оттолкнуть.

— Постарайся запомнить, потому что, как только я начну, крольчонок, ты уже ничего не вспомнишь, — его слова вызывают спазм в желудке, и я не уверена, что смогу продолжать.

Кобра резко разворачивает меня и опрокидывает на кровать, устраиваясь между моих ног. Его твердый член упирается в мою лобковую кость. По лбу струится пот, пока он покрывает поцелуями мой затылок и шею. Я впиваюсь ногтями в его грудь, отчаянно пытаясь оттолкнуть. В голове пульсирует мысль: должен быть другой способ! Но его губы находят мое ухо, и он шепчет:

— Мэддокс Найт — тот, кто домогался тебя в ту ночь. Теперь моя очередь.

Мое тело превращается в желе, будто все силы разом покинули меня, пока разум пытается осмыслить услышанное. Руки безвольно опускаются на матрас, глаза обжигают слезы, рвущиеся наружу. Вспышки той роковой ночи переплетаются с недавними воспоминаниями, а в горле разрастается ком отчаяния, душащий меня когтями Тени... то есть Мэддокса.

Корбин отстраняется.

— Я знаю, что ты здесь не по своей воле, но могла бы и посотрудничать.

Шок, боль и неверие накатывают на меня сокрушительной волной. И внезапно, словно лопнула предохранительная пружина в сознании, из самых глубин вырывается истерический смех, сотрясающий все мое тело. Это не смех радости или веселья — это смех, исторгнутый из бездны разорванной души, смех отчаяния и боли.

Мои глаза широко раскрываются и наполняются слезами, пока я смеюсь, заполняя удушливую тюремную тишину какофонией безумия. Каждая хриплая нота — это новый удар по боли, терзающей меня изнутри, отчаянная попытка изгнать ужас той правды, которую я только что выяснила.

Я заливаюсь смехом и рыдаю одновременно, погружаясь в разорванную симфонию противоречивых эмоций. Корбин отстраняется и садится рядом, внимательно наблюдая за мной, будучи не в силах постичь поток моих переживаний. Возможно, даже я сама до конца их не понимаю.

Смех постепенно угасает, оставляя после себя лишь слезы и боль — ту боль, которую невозможно заглушить пустыми смешками, ведь она уже стала неотъемлемой частью меня, вечным клеймом предательства и жестокости Мэддокса.

— Ты что, обдолбанная?

Я поворачиваю голову к Корбину.

— Давай, — протягиваю ему руку. — Я буду сотрудничать, — говорю, вытирая слезы.

— Что это сейчас было? — Корбин поднимается и стягивая комбинезон, обнажая мускулистое тело, испещренное шрамами. Некоторые из них свежие, другие старые.

— Думаю, я окончательно сошла с ума.

Он усмехается, но не понимает, что я говорю серьезно.

Мэддокс затащил меня в ад, и раз я уже здесь, почему бы не обнять самого дьявола?

Я сажусь и