Фальшивый муж для мамы Снегурочки - Инга Максимовская

промерзших и снежных, полчаса под окнами моей квартиры. Обнявшись с пакетами и сжав в руке погремушку. И нормально, что люди идут и косятся на безумного громозепу, таращащего глаза и гремящего брендовой погремушкой. Странно, что полицию еще не вызвали.

Сема прав. Я влип как дурак. И я боюсь идти в тепло квартиры, потому что с тех пор, как в ней воцарилась беспамятная Снегурочка, она больше не пахнет запустением. Теперь там тепло, и Вовка довольный, и все пропиталось смехом, ванильными булками и дурацким счастьем. И я страшно боюсь, что это закончится. Оборвется резко, и мы с Вовкой снова останемся одни.

— Тим, это ты? — радостно кричит из кухни фальшивая лена. Через секунду появляется в прихожей. Румяная, растрепанная, женственная. У нее щека в муке, и в уголке губ прилипли сахарные кристаллы. А я как идиот стою с погремушкой, и... — Что-то случилось? Тим?

— Я... Там... Лена, в общем...

Она смотрит на меня расширившимися глазами. Молча подхожу к ней, притягиваю к себе. Нахожу ее губы своим ртом. Боже, как хорошо. Как же... — Я соскучился. Страшно соскучился.

— Наконец-то, — шепчет она мне в рот.

— Нет, ты не понимаешь. Ты... Ты меня возненавидишь рано или поздно.

— Этого не случится никогда. Потому что я без тебя не представляю жизни. Я не помню ее без тебя.

— Это-то и пугает. Я не тот, кого ты себе напридумывала. Понимаешь? — задыхаюсь от желания сказать ей правду. И пусть она тогда меня казнит, или милует. Но что будет с ней? Я тогда не смогу больше ее оберегать. Их, девочек укравших мою душу.

— Я хочу жить здесь и сейчас, Тим, — улыбается Снегурочка. Посмотрим, что она скажет, когда вспомнит.

— Я в магазине видел пижаму. Плюшевую. Розовую. Я ее купил.

— Ты сумасшедший.

— Абсолютный придурок и извращуга, — хмыкаю я. Сема, блин, чтоб тебя черти драли.

Глава 29

Тамара Леднева (Ларцева)

Я готовлюсь к свиданию с самым лучшим на свете мужчиной. Моим мужем, моим нежным варваром. Глупо устраивать свидания с тем, кто уже и так твой, скажете вы? А я просто не помню нашу первую встречу. И свиданий наших. Какие они были? Романтичные, или просто душевные? А может мы смеялись ночи на пролет, шлялись по улицам покрытым лужами, блестящими в свете луны, как озера из жидкого олова, держась за руки, и сходили с ума от воздуха, переполнявшего нас. Мне бы так хотелось именно вот этой всепоглощающей невесомости. Но я ничего не помню. Ни наших скандалов, ни перемирий, ни любви, ни ненависти. Ничего, что зовется жизнью. Чистый лист. На котором можно написать новую, счастливую историю.

— Я скоро перестану проходить в двери, — он подходит ко мне со спины, дышит в шею, легко касается губами кожи. От чего мое тело превращается в слайм, так кажется называются дурацкие новомодные антистресс игрушки. — Ты меня раскормишь. Но пахнет умопомрачительно. Не шевелись. Слушай, это ты умопомрачительная. И я, кажется, впервые в жизни настолько счастлив.

— Впервые? — задыхаюсь, и огненные мурашки становятся шипастыми и болючими. — А раньше ты не был? Мы же давно вместе.

— Мы вместе очень недавно, Лена, — его улыбка кривится, и я осознаю, что не хочу в прошлое возвращаться. Хочу здесь и сейчас. И чертов крем ванильный пахнет горечью, а не сладостью. — Знаешь, давай, доваривай свое зелье колдовское и собирайся. Мы поедем гулять. Вовку с Настюшкой возьмем, и будем мороженое есть.

— Ты сумасшедший? Мороженое? Зимой? — легко. Мне легко. С ним я готова идти по тонкому льду, глотать колючки и дышать вакуумом. Мне с ним ничего не страшно. Тело дрожит от прикосновений сильных пальцев. Оно еще помнит ночное безумие. Мышечная память? Я ведь сама ему предложила себя. И это было... Как в первый раз. Амнезия иногда прекрасна.

— Да, мороженое. И Настенька выросла из своего мешка, пора ей уже купить комбинезон. А Вовка мечтал о фото с лебедями. Но если ты не хочешь...

Он вдруг напрягается, словно понимает, что палку перегнул и испугался.

Я хочу. Все хочу. И мороженое, и лебедей, и толкать перед собой коляску, и поправлять Вовке вечно сползающую на затылок шапчонку. И раздуваться от гордости, что рядом со мной идет Тим, вот такой, сильный и уверенный как скала.

— Я хочу, — шепчу я.

— Ты смешно стоишь. Как цапля. На одной ноге. Мне нравится, — он снова мурлычет. Черт. Как огромный кот. Еще немного, и я перехочу гулять. И...

— Папа, мама, там... Там... Настенька... — вихрем врывается в кухню Вовка. И слава богу. Слава богу. А то его мать скоро совсем рехнется. И крем пригорел, чтоб его, и теперь вся кухня воняет горелым молоком и пенками. Мерзкий запах. Кружится голова. “Ты стоишь, как цапля. Неужели нельзя как-то соответствовать своему положению, дорогая?” Звучит в голове голос. Чужой, мужской голос. Знакомый до каждого звука, до акцента тона. Очень важный для меня когда-то. Я это понимаю, но лицо того кто говорит в моей памяти размыто, похоже на мутное пятно. И только то, что с моей дочерью что-то случилось, судя по возбуждению моего мальчика. Тянет меня на поверхность их этой мути.

— Что? Лена, ты в порядке? Лена, — трясет меня за плечи Тим. Мой Тим. Его голос родной. А тот, из глубин моей памяти, неприятный и злой...

— Что с Настенькой? — сиплю я, чувствуя, как разжимаются огненные клещи, сжимающие мою душу.

— Она погремушку трясла. Я ей показал, как правильно, а она повторила. Я ее научил, — гордо улыбается Вовка. Когда-нибудь я научусь быть настоящей хорошей мамой. Не истеричкой и паникершей. Не яжмамкой. А пока... Мне так жаль, что я столько всего упустила.

— Вова, ты напугал маму, — теплый голос Тима успокаивает. Качает на волнах тихого счастья. Мама. Я мама. Не Снегурочка. Он впервые...

Из дома мы выходим через час, взмыленные как караванные мулы. Насте пришлось три раза менять памперс, пока мы все собрались. Тим, пыхтя, стащил коляску с пятого этажа, лифт снова не работает. И мне уже совсем не хочется никаких торговых центров, если честно. Я бы с большим удовольствием сидела на диване. Прижавшись к мужу, смотрела какую нибудь дурацкую комедию и ела попкорн, который Тим “варганит как бог”, по его же собственным словам. У него и вправду выходит бомбезно. Кукуруза со сливочным маслом и сыром тает во рту.

— Лена, ну чего ты? — улыбается Тимофей. Вовка подскакивает рядом, пинает ножкой легкий снег. Мой мальчик. Мой. У него мои глаза, это точно. Зеленоватые