Фальшивый муж для мамы Снегурочки - Инга Максимовская

— Ух ты, — шепчет Вовка, — Я это, пойду Настеньку покачаю, пока вы тут...

— А если я уже все решила?

Глава 25

Тамара Леднева (Ларцева)

— А папа говорит, что если человек сам в свои враки верит, то это можно простить. А если он говорит неправду намерено, то он плохой, и дружить с таким нельзя.

Мы идем по улице. Я толкаю коляску. Настенька спит, нижняя корзина нагружена продуктами из ближайшего супермаркета, Вовка идет рядом, одетый в смешной комбинезон и философствует. Мне хорошо. Невероятно хорошо.

— Вов. Но ведь ложь тоже бывает разная? — говорю я бездумно, втягивая носом морозный кристальный воздух. — Наш папа никогда не врет?

— Иногда врет, но он не специально это делает. И для того, чтобы всем хорошо было.

— Это называется ложь во спасение, Вовка, — выдыхаю я. Вот только во спасение кого обманывает Тим? Та женщина с фото не идет у меня из головы. И черная ревность, которую я загнала в самые глубины своей души снова всколыхивается, как мерзкая медуза. А имею ли я право его ревновать? Может он просто нашел мне замену, когда я его предала. Или...

Но фото старые. И на них он немного другой. Чуть моложе. Немного больше в его глазах света, с которым он смотрит на чужую женщину. На меня он не смотрит так никогда. Не притрагивается ко мне, старается избегать, словно прокаженную, я же вижу.

— Это все равно ложь, — шепчу я, не для Вовки, для себя. Но он все равно слышит.

— А если папа спасает кого то, чтобы его не убили? Ну вот это же тоже во спасение, да?

— Что? Вов, ты откуда взял такую глупость? Так не бывает.

Мальчик молчит, взгляд отводит. Надо же. Фантазер. Или Тим работает совсем не программистом? Агент ноль ноль семь в свитере растянутом и громадном шарфе. Смешно. Я даже улыбаюсь от своих мыслей.

— Бывает, — притопывает ножкой мой сын. Аж кончик носа у него покраснел. Сердится. — Пап у нас храбрый и сильный. И вообще...

— Конечно, и самый лучший на свете, — треплю Вовку за помпон на шапке, и он оттаивает. А теперь домой пошли скорее. Ты замерз.

— И ничего не замерз. Я как папа. И я... Мама... — мой малыш смотрит куда-то мне за спину, и взгляд у него теперь растерянный и жалостливый и напуганный одновременно. Тянет меня за руку. — Пошли скорее, я замерз правда. А про бандитов я в кино просто зырил. Мама Снегурочка, пойдем, а? Там скоро новая серия. А нам еще колясочку надо занести. И Настеньку. И продуктов мы накупили. И мне очень чаю хочется. Ты же мне сделаешь чаек тот вкусный?

Нужно обратить внимание, на то, что смотрит мой сын. Надо же, бандиты, убийцы. Не для его возраста зрелище. Да что с ним такое? Я хочу оглянуться назад, посмотреть, что же такое увидел Вовка. Но он словно обезумел. Не позволяет мне отвести от себя взгляд ни на секунду. И Настюшке, видимо, передается возбуждение брата. Она начинает кряхтеть и возиться.

— Конечно пойдем. Только Насте соску дам. Вов, успокойся, ну чего ты? А чай то мы не купили. Надо вернуться.

— Нет. Лучше какао. Какао у нас же есть? А Настя сейчас заревет.

— Вова, что происходит? — я впервые вижу сына таким дёргано нервным. Словно подменили всегда жизнерадостного ребенка. И взгляд глазок его сейчас бегающий и тусклый. Словно больно ему, но не физически. Не может таких глазок быть у детей. Не должно. Я готова порвать любого сейчас, кто делает его таким напуганным. Склоняюсь к сыну, беру его за плечи, смотрю прямо в глаза. Он успокаивается. Расслабляется. — Там кто-то, кого ты боишься? Или тебя кто-то обидел?

— Нет. Там... Мама...

Я все таки оглядываюсь, но не вижу никого. Только дверь в недорогое кафе успеваю заметить закрывающуюся, да лоскут дешевого меха. Значит это была женщина. Шуба на ней длинная, но бюджетная. Интересно, откуда я это знаю? Странные познания. Я разбираюсь в мехах?

— Пойдем домой. Какао с зефирками? — улыбаюсь через силу. Мой мальчик наверное просто снова что-то напридумывал. У него слишком богатая фантазия. Может быть стоит проконсультироваться с детским психологом? Беру его за руку, толкаю коляску и...

Тим. Он идет к тому самому кафе, воротник поднял, шарфом закутался почти до бровей. И я его не вижу толком. Но знаю, что это он. Несет в руке пакет небольшой, похожий на кирпич перемотанный скотчем. Я такие видела. Там деньги, наверняка.

— С зефирками. Мам, ну пошли. Идем.

— В кафе попьем какао, — бездумно говорю я, разворачивая коляску. — И чай там есть иочно. И мороженое. Хочешь мороженое?

— Холодно. Я хочу домой. — в голосе моего сына слышу истеричные нотки. Он знает... Он...

— Вов, та женщина... Твой папа и она... Он ее любит? — зачем? Какая я дура? Зачем я впутываю маленького мальчика в эту грязь? Но он знает, а значит Тим не скрывал от него свою любовницу. А я...? Ну да, мой муж очень порядочный. Ну как же можно бросить сумасшедшую жену?

— Мой папа любит тебя. Но еще пока сам не понял. А та женщина, она...

Ложь во спасение. Я смотрю на малыша, которого заставляю врать, и сердце в груди кувыркается, словно раненая синица. Больно. И ревность дурацкая... Я ведь не помню этого мужчину, с чего решила, что должна его ревновать? С чего решила, что он до сих пор мой? Да и был ли когда-то? У меня есть дети, и они самое важное в моей жизни.

— Пойдем домой, родной, — выдыхаю я, с облачком пара. Снова разворачиваю коляску. Теперь в сторону дома. — Напечем рогаликов. Сделаем какао.

— Не получается любить того, кто тебя не любит. Можно скучать по тому человеку, и ждать долго-долго. А потом... А потом все изменяется, понимаешь? — в глазенках Вовки слезы. И виновата в них я. Это ведь про меня он сейчас говорит. Я не имею права на вопросы. Потому что предала то их я. — А мы тебя с папой ждали, и ты появилась. И Настенька. И папа немного боялся. Но теперь он снова папа. А ты мама Сне... Нет, ты просто мама.

— Вов, ты философ.

— Я мальчик. Обычный. И я тебя очень люблю. И тебя, и Настеньку, и папу... Но ты же все вспомнишь рано или поздно. И я боюсь,