Развод с ледяным драконом. Аптека опальной попаданки - Лилия Тимолаева

дозы, дрова, вода, кашель, ругань, благодарности, страх. Я чувствовала, как печать на руке зудит, но не рвётся вверх — Кайрен держал. Он стоял неподалёку, разговаривал с людьми, отдавал приказы, и впервые в жизни я видела, как его власть работает не для сцены, а для грязи под ногтями.

Но за любой грязью в этом мире всегда стоит кто-то чистый, кому это не нравится.

Сиверс подошёл ближе к котлу, когда двор уже потемнел.

— Миледи, — сказал он тихо. — Вы понимаете, что вы сейчас делаете?

— Да, — ответила я. — То, что вы должны были сделать.

— Вы нарушаете правила, — сказал он.

— Правила нарушают тех, кто умирает, — ответила я.

Сиверс посмотрел на Кайрена.

— Милорд, — сказал он. — Совет уже собирается. Они считают, что вы… ослабели. И что вы потеряли контроль. Из-за неё.

Кайрен не повернул головы, но я почувствовала, как воздух вокруг него стал холоднее.

— Пусть считают, — сказал он.

— Это удар по вашей власти, — продолжил Сиверс.

— Это удар по горлу города, — сказал Кайрен. — А я закрываю горло ладонью. Хотят спорить — пусть спорят позже.

Сиверс сжал губы, но отступил. Я поняла: он не проиграл. Он просто отложил нож.

Я повернулась к котлу, чтобы не думать о ножах, и вдруг услышала тихий звук — не кашель, не крик, не ругань.

Глухой удар.

Я обернулась.

Рин стоял у стены под навесом, как и должен был. И вдруг его ноги подкосились, будто кто-то перерезал нитку.

— Рин! — я бросилась к нему, не чувствуя ни снега, ни боли.

Он упал на колени, попытался вдохнуть — и изо рта вырвался белый пар… но в нём была чёрная нить. Как трещина на льду.

— Нет… — выдохнула я и поймала его, прежде чем он ударился головой о доски.

Рин был холодный. Слишком холодный. Я сорвала повязку с его запястья — метка белела, как маленькая снежинка, и вокруг неё кожа стала темнеть, будто её обжигали не огнём, а тенью.

— Что… — прошептал он, и глаза у него закатились.

Я прижала пальцы к его шее. Пульс был. Но слабый, как последняя искра.

— Варвара… — выдохнула я про себя, и впервые за долгое время внутреннее имя резануло реальностью. — Думай.

Чёрный мороз.

Драконья кровь.

Кайрен шагнул к нам мгновенно.

— Что с ним? — спросил он, и голос был не герцогский. Грязный. Живой. Опасный.

— Это не просто эпидемия, — прошептала я, не поднимая глаз от Рина. — Это… настроено. На кровь Дома. На твою.

Кайрен замер.

— Ты уверена? — спросил он тихо.

Я подняла на него взгляд.

— Он — не обычный, — сказала я. — И ты это знаешь. А теперь яд нашёл его. Как ключ нашёл замок.

Рин вдруг судорожно вдохнул — и обмяк окончательно, потеряв сознание у меня на руках.

Кайрен резко выдохнул. Белый пар сорвался с его губ — на секунду я увидела в нём ту же чёрную нитку.

И поняла: следующий удар будет не по аптекарю. Следующий удар будет по герцогу.

Глава 10. Договор бывших

Рин обмяк у меня на руках так внезапно, что мир на секунду стал узким — до его холодной щеки и моей ладони на шее, где пульс бился тонко, как последняя искра.

Кайрен стоял рядом, и белый пар сорвался с его губ так же, как у Рина — только в нём на миг мелькнула чёрная нитка, будто трещина в льду.

— Унесите котёл под навес, — сказал он хрипло. — Дрова не гасить. Очередь держать. Паники не допускать.

— Не орите, — огрызнулась Аглая на стражника, который уже начал разгонять людей. — Они и так едва стоят!

— Аглая, — сказала я, не глядя на неё. — Воду. Тёплую. Сейчас.

— Уже, — буркнула она и сунула мне кружку так резко, что вода плеснула.

Я поднесла кружку к губам Рина, смочила ему рот, потом снова приложила пальцы к горлу.

— Дышит? — спросил Кайрен.

— Дышит, — ответила я. — Но… будто не он. Будто его держат изнутри.

Феликс присел рядом и резко отогнул рукав Рина.

— Смотри, — сказал он.

Метка на запястье побелела, как раньше, но по краю пошла тёмная кайма — тонкая, как обводка углём.

— Чёрный мороз цепляется за кровь, — выдохнул Феликс. — И за знак.

Кайрен сжал челюсть.

— В дом, — сказал он. — Немедленно.

— Я не отпущу его, — сказала я.

— Ты и не отпустишь, — ответил Кайрен и, не спрашивая, подхватил Рина другой рукой так бережно, будто держал не “актив Дома”, а живого ребёнка.

Я осталась рядом, почти бегом. Печать на моём запястье зудела — как будто чувствовала близость крови Дома и радовалась чужой слабости.

— Ты держишь? — спросила я сквозь зубы.

Кайрен не ответил, но его пальцы коротко коснулись моего запястья — и холод внутри меня замер, как зверь, которому показали нож.

— Держу, — сказал он. — Пока ты не сделаешь свою работу.

— Я сделаю, — сказала я. — Но для этого мне нужен не двор и котёл. Мне нужна лаборатория.

Кайрен посмотрел на меня на бегу.

— У меня нет времени на твои требования, Элария.

— У тебя нет времени на твои секреты, Кайрен, — отрезала я. — Он падает. И это не простуда. Это прицельный удар.

— Ты уверена?

— Он носит твою метку, — сказала я. — И сегодня он упал, когда ты вышел к котлу. Как будто яд… узнал, что цель близко.

Кайрен на секунду замедлился — и в этом было больше ответа, чем в словах.

— В лабораторию, — повторил он уже другим тоном. — Живо.

Лаборатория в его доме была стерильной по-своему: каменные столы, стеклянные колбы, металлические подставки, запах спирта и холодных трав. У меня от этого запаха внутри что-то щёлкнуло — воспоминание о прежней жизни, где всё было понятно: дозы, правила, ответственность.

Здесь тоже было понятно. Просто ставки — другие.

Кайрен уложил Рина на кушетку, сдёрнул с него верхнюю одежду, и у меня перехватило дыхание: кожа у ребёнка была холодная, почти серая, будто свет в нём погас.

— Греем, — сказала я. — Быстро. Тёплые грелки. Ткань. Огонь — не рядом с лицом, но рядом с ногами.

— Делайте, — коротко бросил Кайрен слугам.

Феликс уже таскал горячие камни из жаровни, заворачивал в ткань.

— Варвара, — сказал он тихо, и я вздрогнула от своего старого имени. — Это не обычный токсин.

— Я вижу, — ответила я. — Он не “травит”. Он… привязывается.

— К метке, — кивнул Феликс. — К крови.

Кайрен стоял у изголовья, не шевелясь. Его рука была на моей — не как ласка, как зажим. Он держал мою печать.

— Убери руку, — прошипела я. — Ты мне мешаешь думать.

— Если я уберу,