Владелец и собственность - Аннеке Джейкоб

Тяжелее всего было привыкать к движениям в поясе, особенно на тренировках. Меня постоянно заставляли заниматься: от причудливых тренажеров до бега по кругу, привязанной к шесту. Долгий малоподвижный образ жизни в тюрьме и на корабле давал о себе знать — поначалу я быстро выдыхалась. Они же словно стремились выжать из меня чуть больше, чем я могла выдержать. Кнут был отличным стимулятором. А изредка наградой служили похлопывания или даже приятное растирание.

Я заметила, что они каждый день разрабатывали мои сустабы на полную амплитуду, заставляя растягиваться с помощью хитроумных систем блоков и противовесов. Это отличалось от долгих связываний: меня держали ровно столько, чтобы растянуть мышцы, но не допуская судорог. Меня подвешивали за руки, ставили на цыпочки, заламывали руки за спину, широко разводили ноги, растягивали подколенные сухожилия — медленно, неумолимо, без лишнего насилия. А потом начиналась настоящая тренировка.

Я не могу описать это чувство: тело сковано, принуждаемо к действию, наказываемо. Привязанная за запястья и шею к беговой дорожке, с кляпом во рту, я боролась с путами и собственной слабостью. Каждый удар хлыста впрыскивал в меня адреналин. Напряжение в бедрах отзывалось пульсацией в промежности, сдавленной металлом и поддразниваемой маленьким вибратором. Фаллоимитатор в анусе был моей постоянной ношей, заставляя чувствовать себя грязной, порочной, возбужденной и использованной. Каждое движение трением отзывалось болезненным желанием.

В каждой такой сессии было что-то неистовое — нарастающее, всепоглощающее чувство полной беспомощности. Я боролась до изнеможения, пока не падала от усталости, покрытая потом и отчаянием, чтобы снова начать бороться. Плеть становилась всё настойчивее, подстегивая меня. Всё тело от талии до колен превращалось в один сплошной сгусток боли, напряжения и неудовлетворенной жажды. Я теряла рассудок, становясь частью машины, винтиком, который она перемалывала. Отсутствие выбора не спасало от неистовых усилий.

Но бывали и более легкие моменты. Иногда меня просто пристегивали ошейником к длинному тросу, натянутому через весь двор, и заставляли бегать взад-вперед. На таком расстоянии я могла немного подразнить стражников — отбежать подальше, остановиться вне досягаемости, снова убежать. Я позволяла себе это только с Павом и Арлебеном. С Хозяином такой номер прошел однажды, и последствия не стоили того. Но другие, особенно Пав, иногда спускали мне эти шалости. В конце концов они начинали погоню, и спасения не было. Если же я совсем распоясывалась, Арлебен меня наказывал.

Как ни странно, его наказания были для меня страшнее жестоких экзекуций Хозяина. Наверное, потому что для него это была просто рутина. Арлебен наказывал меня без тени интереса, почти механически, и его член не вставал от этого зрелища. По его едва заметному недовольному прищуру я понимала: я просто глупая девчонка, отнимающая у занятых людей время. После этого мне хотелось забиться в угол и плакать, прижавшись головой к его ноге, умоляя о прощении. Иногда его недовольство проходило не сразу, особенно если он был занят. Он всегда прощал, но никогда не любил меня так, как Пав.

Катастрофа

К тому моменту я была рабыней уже давно. Наверное, около полугода по ранизскому счету. Я чувствовала себя в безопасности, под защитой. Обо мне заботились. Я скучала по Хозяину, когда он уезжал — иногда на несколько дней, — скучала до тянущей боли в животе. Но он всегда возвращался. А когда возвращался, он использовал меня, наказывал, позволял мне дарить ему наслаждение и лежать у его ног.

Пав и Арлебен заботились обо мне, но Хозяин… он был для меня целой галактикой. Когда он входил в комнату, то заполнял собой всё пространство: его стать, его руки, его глаза, его плоть — всё в нем. И его воля. Особенно воля, которая ощущалась в этом доме так осязаемо, что даже в его отсутствие я чувствовала, как она прижимает меня к земле. Я безоговорочно принадлежала ему. Каждое его прикосновение — ласка или удар — было признанием моего существования. А его семя во рту было сродни благодати.

Но однажды всё изменилось. Его не было дольше обычного. А когда он вернулся, я стала ему не нужна. Он беспрерывно совещался или сидел взаперти в кабинете. К нему приходили чужие люди, и он никому меня не показывал. Проходя мимо моего коврика у стены в поисках слуг, он едва удостаивал меня взглядом. Меня даже не подпустили поцеловать его ноги на ночь — просто приковали цепью в чулане под лестницей, даже не позволив припасть ртом к его плоти.

Пояс верности по-прежнему был на мне, но исчезли фаллоимитаторы, зажимы на сосках, исчезли пытки. Исчезла сама жизнь. Я умирала от желания быть нужной ему. Я была предоставлена самой себе, бесцельная, никчемная. Только цепь удерживала меня на месте, день за днем приковывая к стене. Это была настоящая пытка.

Сначала Пав жалел меня, видя мое уныние. Он гладил меня, бормоча что-то утешительное. Но потом они с Арлебеном тоже оказались завалены работой. В доме творилось что-то необычное. Арлебен часами просиживал за экраном, изучая бесконечные списки. Пав готовил, чинил, и ему некогда было даже присесть. У них не оставалось времени выводить меня или убирать за мной. Не раз я пачкала пол, потому что Пав забывал вывести меня вовремя. Я начала плакать во сне.

Кульминация наступила в один погожий день, когда солнце, скорее теплое, чем жаркое, заливало дом веселым светом, который так и не достигал моего угла. В доме собралось несколько важных мужчин, и Пав с Арлебеном, вместе с еще несколькими слугами, носились вокруг них. Все были при полном параде. Среди утренней суеты Пав, взволнованный, поднял меня с коврика и, подергивая поводок, быстро вывел в сад справить нужду.

Когда мы вернулись, из кухни высунулся один из новых слуг и что-то торопливо сказал Паву. Пав, чертыхаясь, сунул мне поводок и бросился к духовке, из которой уже валил дым. Новый слуга, не церемонясь, подтолкнул меня к лежанке, наскоро отстегнул поводок и пристегнул мою цепь к ошейнику. И тут же умчался помогать остальным.

Спустя полчаса, когда шум на кухне утих, я машинально потрогала ошейник и обмерла. Замок не был защелкнут.

Мой мир перевернулся.

Откуда-то издалека доносились голоса, звон посуды, шум застолья. Накрывали обед. С кухни один за другим выносили подносы. Среди общего гула я отчетливо различала голос Хозяина. И каждый раз, слыша его, я вздрагивала от острой боли. Я была брошена. Какой бы ничтожной я ни была, мое существование имело смысл, только когда он меня использовал. Я отдала ему всю свою независимость,