Жена вместо истинной. Подмена у алтаря - Кристина Юрьевна Юраш

На то, что я сижу здесь, в комнате, предназначенной для другой, и держу за руку ту, которую не должен даже замечать.

Я нашел в себе силы и поднялся с кровати, безжалостно убирая руку.

Ноги затекли. В висках стучало.

Пожар не случается сам по себе. Особенно в доме Дартуаров, защищенном древней магией. Кто-то открыл окно? Кто-то поджег шторы? Или это был выброс её собственной, стихийной магии?

Я направился в кабинет.

Коридоры были тихими. Слуги разбегались от меня, как мыши на чердаке. Где-то слышался грохот досок. В восточном крыле разбирали завалы, доставая уцелевшие книги.

Кабинет встретил меня запахом старого дерева и нетерпения.

Я не успел даже сесть за стол, как дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

На пороге стояли лорд и леди Примваль.

Они выглядели так, будто их только что вытащили из постели. Камзол отца был застегнут накриво, волосы матери растрёпаны, глаза красные и опухшие.

— Ваша светлость! — голос отца сорвался на визг. Он влетел в комнату, спотыкаясь о собственный плащ. — Герцог! Мы должны говорить! Немедленно!

Я медленно обошел стол и встал напротив них. Не приглашая сесть. Не предлагая чай.

— Если вы услышали про пожар в поместье, то вы опоздали, — холодно произнес я. — Мы уже всё потушили. Ваша дочь жива.

— Нет! Нет, не об Анне! — мать захлебывалась словами, поглядывая на мятый конверт в руках мужа. Бумага была вскрыта грубо, края рваные. — Об Аннабель!

Отец шагнул вперед, протягивая мне этот конверт. Его руки тряслись так сильно, что я тут же выхватил его у него из рук.

— Похитители вышли на связь! — задыхался Примваль, и в его глазах плескалась паника банкрота, увидевшего последнюю соломинку. — Вот! Они прислали требование о выкупе! Они сказали, чтобы мы никому не сообщали, но… но у нас нет таких денег. Герцог, вы должны помочь! Это ваш долг! Это ваша невеста!

Глава 61

Сознание возвращалось не рывком, а медленно, как приливная волна, выносящая на берег обрывки ощущений.

Сначала — запах. Не едкая гарь и не сладкий ладан, а прохладная чистота льна и едва уловимый терпкий оттенок сандала, въевшийся в ткань простыней.

Затем — боль. Не острая, а глухая, ноющая, разлитая под бинтами на предплечьях и в висках, пульсирующая в такт сердцу. Я открыла глаза. Потолок был высоким, лепнина на нём казалась застывшим морским прибоем.

Я не в своей комнате. Но это уже не имело значения. Главное — я дышала. Лёгкие больше не царапало сажей, горло не сжимала удавка дыма.

Я откинула одеяло.

Тело ныло, отказываясь подчиняться сразу, но разум уже собирал обломки воедино. Пальцы коснулись бинтов — сухих, аккуратно наложенных.

Слабость была похожа на тяжёлое пальто, надетое на голое тело, но я заставила себя опустить ноги на пол.

Ступни встретились с полированным паркетом. Холод пробежал по коже, отрезвляя. Ночная сорочка, слишком тонкая и длинная, обгоревшая и разорванная, волочилась по полу, цепляясь за щиколотки.

Я хотела выйти из этой комнаты. Покинуть это святилище. Я понимала, что это не мое место. Что это место принадлежит другой.

Дверь поддалась беззвучно.

Коридор встречал меня полутенями и сквозняком, несущим отголоски голосов. Я прислонилась к каменной кладке, чтобы не упасть, и прислушалась. Речь шла не о книгах и не о погоде.

Голос Валькарта — сухой, деловитый, как удар счетной машины: «…сумма непомерная, но не заоблачная. Они дают срок до полудня завтрашнего дня. Условие — никаких магистратов, никаких сыщиков в радиусе мили. Только отец, который должен передать деньги».

А потом — его голос. Адиана.

Он звучал тише, но каждая нота была стянута, как тетива лука перед выстрелом. «Она жива?» Он не договорил.

Я двинулась на звук. Босые ступни не издавали ни шороха. Инстинкт вёл меня мимо спящих гобеленов, мимо застывших в нишах алебастровых масок, к массивным дверям кабинета.

Одна створка была приоткрыта на ширину ладони.

Я толкнула дерево. Оно скользнуло по петлям, и я шагнула внутрь.

Валькарт стоял у стола, склонившись над пергаментом. Его пальцы в тёмных перчатках аккуратно разглаживали края листа. На столе лежал конверт — грубо вскрытый, с рваными краями, словно его в панике разорвали, а не разрезали ножом.

Они не сразу заметили меня. Валькарт бормотал себе под нос, перечитывая строки. Валькарт резко обернулся.

— О, мадам Анна! Рад вас видеть! Ну и ночка у вас была!

Адиан стоял у окна и тоже обернулся.

Взгляд упал на меня. На босые ноги, на простыню ночной сорочки, на растрёпанные волосы, пахнущие дымом и лекарственными травами мази.

В его глазах на долю секунды вспыхнуло что-то дикое, первобытное — не гнев, а почти паника, тут же загнанная под ледяную кору контроля.

Он не сказал ни слова. Просто рванул пуговицы на своём камзоле. Тяжёлая ткань с глухим шорохом соскользнула с его плеч. Он сделал три быстрых шага, и прежде чем я успела отшатнуться, накинул его на меня.

Запах ударил в лицо: морозный воздух, кожа, дым пожара и тот самый сандал, который теперь стал запахом моего спасения.

Ткань была тяжёлой, всё ещё хранившей тепло его тела. Она легла на плечи, закрывая обнажённую кожу, и вес этой тяжести на секунду заставил меня замереть.

— Ты с ума сошла? — его голос прозвучал низко, с хрипотцой, от которой по спине пробежал холодок. — Встать без разрешения. Разгуливать по дому в одной рубахе. У тебя ожоги, мадам Замена, а не прием гостей. Вернись в постель. Немедленно.

Слова были жёсткими, обжигающими, но руки, поправлявшие воротник на моих плечах, двигались почти бережно. Костяшки его пальцев на миг коснулись моей ключицы, и я почувствовала, как дрожь проходит не от холода, а от внезапного, острого контакта.

Валькарт снова поднял взгляд. Его светлые глаза скользнули по мне, задержались на камзоле герцога на моих плечах, и в уголке его губ дрогнула тень усмешки.

— Леди Анна, — кивнул он, пряча письмо во внутренний карман. — Рад видеть вас на ногах. Вы выглядите очень неплохо для человека, который чудом пережил эту ночь. Считайте это комплиментом.

Он кивнул Адиану.

— Не тревожьтесь, ваша светлость. Я уже уезжаю. Сейчас буду трясти своих людей, чтобы кое-что проверили.

Глава 62

Валькарт поклонился и вышел, не закрыв дверь плотно. Оставив нас в густой,