Обман - Наталия Джастер

Больше не занятая порицанием самого факта моего существования, проявилась ее буйная сторона. Колючая, как ежевика, и все же по ее венам текла кровь и пульсировала смелость.

К тому же, она видела сны, от которых на ее коже проступал цвет. Спелый розовый оттенок прокрался по ее приоткрытым губам, словно она была на грани бессознательного стона.

Насколько темнее мог стать этот упрямый рот? Насколько влажнее?

Я вырвал себя из этого блядского наваждения. Как бы я ни ненавидел боль Бриар, я не успел закончить свою последнюю шутку, пока Старая Джинни зашивала ее. Трагедия, учитывая, что мне нравилось говорить на ухо королевской особе, вызывая смешки сквозь слезы.

Я ненавидел видеть, как ей больно. Но мне нравилось заставлять ее смеяться. Утешать ее не было обузой. Напротив, это было привилегией. На мгновение осознание того, что Бриар нуждается во мне, показалось таким же необыкновенным и мучительным, как и то, что во мне нуждались Джинни и Нику.

Нику.

Мои ребра туго стянуло. Поднявшись, я перевел взгляд с принцессы на маленькое тело, уютно устроившееся на соседней кровати. Его пальцы ног торчали из-под одеяла, потому что его ступням всегда было слишком жарко. Эта копна растрепанных волос всегда пахла пудрой и солнечным светом.

Я любил все это. Я любил всего своего сына.

Его грудь поднималась и опускалась, эти движения были едва уловимы. Когда он был младенцем, эта грудная клетка доводила меня до паранойи. Я не спал ночами, чтобы убедиться, что он дышит. Я подносил палец к его ноздрям, успокаиваясь от этих бесценных струек воздуха, касавшихся моих костяшек.

В данный момент Тамбл дремал в изгибе шеи Нику. Тело хорька свернулось штопором, а усы подергивались.

Усыпить Нику, пока Джинни зашивала принцессу, было необходимостью, но теперь, когда наша гостья заняла свободную кровать — ту, которую я использовал во время своих визитов, — было бы лучше не оставлять ее с моим сыном. Я не мог рисковать тем, что он проснется и нападет на Бриар с объятиями, или заберется к ней под одеяло в надежде подружиться с принцессой, и в своем энтузиазме разорвет ей швы.

А жаль. Трио людей и фауны являло собой очаровательное зрелище, наполняя эту комнату своим ровным дыханием.

Я просунул руки ему под колени и плечи, затем поднял с матраса. Тамбл резко проснулся и укусил мой плащ в сонном протесте.

— Эй, — отчитал я его. — Мы же говорили об этом. Только не одежду.

Команда была скорее рефлекторной, учитывая, что кровь свернулась на плаще. Эту одежду уже было не спасти, не говоря уже об остальном моем наряде, который весь был забрызган багрянцем.

Раздраженный, хорек спрыгнул с матраса. Он семенил рядом со мной, пока я балансировал Нику одной рукой, а другой закрывал за нами дверь. Пересек коридор и вошел в гостиную.

Джинни сидела за кухонным столом и штопала одну из моих рубашек, ее быстрый темп подтверждал, что сегодня ночью я сжег ее нервы дотла. Она сосредоточилась на ткани и заделала дыру. И сколько раз я говорил ей, что ей не обязательно делать это для меня? У меня был личный портной при дворе, но женщина настаивала.

Огонь щелкал и плевался углями на решетку. Оранжевый отблеск пламени тянулся по стенам, освещая пространство.

Джинни подождала, пока я запеленаю сына у очага. Пока Тамбл прыгнул в стоявшую рядом корзину для шитья и обернулся вокруг носка, Нику перевернулся и что-то пробормотал во сне.

Несмотря на меховой коврик и стопку одеял, это не годилось. Я жил в роскошных покоях в замке, с деревянными панелями на стенах, перьевыми подушками и шелковыми наволочками, и гардеробом, который заставил бы позавидовать любого императора. Но моей семье нужен был диван, а моему сыну — собственная спальня, а не клетушка, которую он делил со мной во время моих визитов.

Конечно, у меня были средства. Но крупные или экстравагантные доставки в этот коттедж — не говоря уже о заказах или ремонте — были бы замечены. Привлечение внимания общественности к этому месту было тем, чего никто из нас не мог себе позволить. Так что, какие бы мелкие предметы роскоши я ни привозил с собой еженедельно, этого всегда будет недостаточно.

Они заслуживали большего. Они заслуживали дворца.

Я вытер влажный лоб Нику большим пальцем, а затем, растеряв свою обычную грацию, рухнул на стул напротив женщины, которая была мне матерью с тех пор, как я научился ползать.

Джинни кивнула в сторону Нику.

— Он твой, это уж точно. Пытается очаровать девиц в ту же секунду, как их видит, — сострила она, намекая на то, как он в радостном возбуждении побрел к истекающей кровью королевской особе, прежде чем я вмешался.

На столе меня ждала кружка чая, содержимое которой разило ароматом имбиря. Это возродило во мне воспоминание о моем восьмилетнем «я», о специях, обжигающих мой язык, когда Джинни заставляла меня выпить чертову уйму этого отвара. Это было моим наказанием за то, что я использовал ее чашки для тренировок по жонглированию после того, как она запретила мне это делать.

Я поднял кружку в притворном тосте.

— Полагаю, я это заслужил.

Она непринужденно протянула нитку сквозь рубашку и обратилась к ткани, скомканной в ее руках:

— Ты заслужил жгучий перец.

Я поставил кружку и потер переносицу:

— Какого дьявола происходит?

— Это ты мне скажи.

— Это долгая и неудобная история.

— Ты мастер таких историй. Давай послушаем.

— К сожалению, я достиг своего кризисного порога несколько часов назад. Я устал, и у меня нет сил на приукрашивание.

— Ну, попытайся, — пожурила Джинни, опустив руки на колени. — И оставь свои изящные речи за воротами замка, мой мальчик.

— Предлагаю отложить неприятности до завтра, когда мы отдохнем и набьем животы таким количеством еды, что у нас просто не останется сил говорить.

— Поэт...

Я всплеснул руками:

— Почему на это предложение я получаю «Поэт»?

— Ты прав. Я все равно слишком стара, чтобы использовать это твое расфуфыренное придворное имя, Фен...

Мой палец метнулся к губам. Глаза стрельнули в сторону коридора, ведущего в комнату, где спала Бриар. Я отказывался допустить, чтобы мое настоящее имя было произнесено на расстоянии плевка от нее. Имя было личным, и произносить его дозволялось только Джинни.

— Эта женщина подстерегла меня, — стал защищаться я, понизив голос.

— Но она же не просто