Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия - Татьяна Милях

— Слышь, шпана! — воскликнул Цыган. — С этого дня Графиня у церкви лоб не бьёт. На паперти любой дурак стоять горазд, а тут... тут дар божий.

«Шпана» заурчала, но возразить больше никто не посмел.

С того дня Дарёна больше просить милостыню не ходила, а перешла в обучение к Матвею.

Теперь Ивашка и прочие задиры стали её побаиваться. Одно дело — сирота, которую из жалости приютил Рыжий, и совсем другое — «щипачка», которую отметил сам Цыган.

[1] Каменный мешок — тюрьма.

[2] Слово «мошенник» происходит от древнерусского «мошна» (мешочек для денег, кошелек) т.е. это человек, который крадёт из мошны (кошелька), затем когда Пётр 1 ввёл в обиход европейский костюм с карманами, приобрело значение карманного вора (карманника) и позже обманщика.

[3] Пойти на чёрную работу (воровск. жаргон 18-19в.) — отправиться на кражу.

[4] Завалинка — это традиционная невысокая земляная насыпь или искусственный выступ вдоль наружных стен деревянного дома (избы), предназначенные для утепления нижней части строения (фундамента и нижних венцов) в зимнее время. Часто использовалась как место для сидения.

[5] Писка — специально заточенная монета (пятак), края которой были острыми, как бритва.

[6] Сырой — пьяный человек как потенциальная жертва. Современное вульгарное «бухой» (то есть «набухший») имеет такую же внутреннюю форму.

[7] «Гнуть пальцы», это как раз намёк на тренировки пластичности пальцев, которыми воры занимались в тюрьме.

[8] Широхвост — прозвище для ловкого, изворотливого человека, иногда с оттенком «мошенник».

[9] Филипками — фокусами (жаргон.)

[10] Шмель — в воровском арго того времени так часто называли кошелёк с деньгами (потому что «жужжит», когда полный)

Глава 21

Поначалу секреты воровского «мастерства» казались Дарёне забавными, она легко вытаскивала монетки и кошельки из карманов наряженного пугала.

— Смотри и запоминай, малая, — говорил Цыган, показывая на привязанный к поясу пугала мешочек. — Как знаешь, мошну[1]* носят за поясом или в глубоких складках кафтана, а шнурок обвязывают вокруг ремня, дабы мошенники, типа нас, её не увели. Тебе же надо срезать шнурок одним движением, чтобы её владелец о том ни сном, ни духом не прознал. — Цыган ловко подхватил мошну, демонстрируя своё умение. — А вот лакомку[2]* женщины носят поверх юбки, и, поскольку она висит на поясе, нужно незаметно подрезать тесьму да так, чтобы лакомка упала в твою ладонь, а не на землю, — вскоре и нарядная карман-сумочка оказалась в его руках. — Но сложнее всего новомодные бумажники для ассигнаций, — он усмехнулся. — Поскольку прячут их во внутренних карманах, и сама понимаешь, чтобы добраться до них приходится буквально залезть господину за пазуху, — Цыган дружески обнял пугало, и в следующую секунду в его руках оказался кожаный бумажник.

Наблюдая за воровскими художествами наставника, девочка лишь дивилась его изворотливости, особенно, когда он показывал своё мастерство на живых людях. Когда они прогуливались по базару, Матвей мог ради забавы вытащить у прохожего из кармана табакерку, понюхать табак и возвратить её обратно ничего не заметившему владельцу, к искреннему восторгу подопечной.

Дарёна старалась стать достойной похвалы такого мастера, а потому усердно упражнялась с пугалом. Её пальцы, с детства приученные отцом к тонкому пинцету и крохотным камням, работали уже машинально. В этой ловкости не было злого умысла — лишь привычное для неё «рукоделие», которое в трущобах Волчьей долины обрело иную, хищную цель. Она ещё не видела за набитым соломой кафтаном живого человека, способного ударить или кликнуть стражу, для неё это оставалось лишь проверкой мастерства, азартным состязанием с самой собой.

Глядя на её успехи, Матвей довольно крякнул, потирая небритый подбородок, а после нескольких дней таких тренировок он, наконец, заявил:

— Ну, графиня, пора тебя в дело брать, — в его глазах блеснул азарт. — Завтра пойдешь со мной на Кузнецкий мост. Посмотрим, как ты сможешь сладить с настоящим бархатом. Только помни: колокольчик промолчит — куш твой, и голова на плечах останется. Зазвенит — и Рыжий не выкупит, в Яму угодишь.

На следующее утро Цыган разбудил её засветло. Сам нарядившись в одежду приказчика средней руки, он и для Дарёны подобрал пусть и не новое, но вполне приличное платье.

— Запомни, хороший куш можно взять лишь у богатых, а потому, чтобы не вызвать у них подозрений, хороший мошенник должен выглядеть как порядочный человек, — расчесав гребнем волосы, он надел шляпу и взглянул на ученицу. — Ну как? Похож я на татя?[3]*

— Нисколечко! — хихикнула Дарёна, повязав на голову платочек.

Они отправились «на охоту».

Москва, как всегда, просыпалась шумно:

— Сбитеню горячего!

— Блины-пироги!

— Кому патоки? — неслись крики со всех сторон, перекрываемые грохотом карет по булыжнику и звоном колоколов.

Среди шума и мельтешения прохожих Матвей чувствовал себя, как рыба в воде, и быстро приметил жирную цель.

— Вон видишь? — не оборачиваясь, проговорил Матвей, показывая глазами на купчиху, в шелковом шугае, которая увлеченно торговалась за ленты. — Лакомка на поясе поблёскивает, прямо сама в руки просится. Ты знаешь, что делать.

Дарёна подошла ближе и, словно рассматривая ленты, покосилась на дородную женщину. Она разглядывала её круглое, раскрасневшееся от спора лицо, и в горле встал ком. Отец всегда говорил: «Честное имя дороже золота», — и помня его слова, девочка так и не смогла поднять руку, чтобы срезать лакомку. Тем временем купчиха успела расплатиться и довольная собой направилась к другому прилавку.

— И что ты, святоша, задымила? — раздалось над ухом. Подняв глаза, девочка встретила ледяной, колючий взгляд Цыгана. — Глаза вылупила, а руки в брюхе спрятала?

— Так… совестно мне, — пролепетала Дарёна. — Ну как чужое брать?

— У таких, как ты, «честных», кишки от голода первыми сохнут. Посмотрела? Полюбовалась? Теперь жуй свою совесть вместо калача! — рявкнул он.

— Так… Жалко мне её стало…

— Что?! Жалко? — Цыган расхохотался и, резко замолчав, презрительно прищурился. — Жалость — это удавка на твоей шее, Графиня. Либо ты режешь тесьму, либо Долина завтра вырежет тебя. Поняла?

— Поняла, — прошептала Дарёна.

—Ладно, — глядя на её поникшие плечи, фыркнул Матвей. — Так и быть. Сегодня в пекло не полезешь. Слушай сюда. Стой рядом, рот разинь, изображай сиротское горе. Если кто на меня глянет — охни или подолом задень. Твое дело — отвод глаз.

Девочка согласно кивнула, и они неспешно последовали за купчихой. Стоило той вновь завести