Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия - Татьяна Милях

удивлённо взлетели вверх. Внутри бумажника пухлой пачкой лежали ассигнации. Главарь вытащил одну и внимательно оглядел плотную бумагу с водяными знаками и витиеватой надписью: «Действует к пользе онаго».— Глядите, братцы! — Рыжий потряс бумагами в воздухе. — Тут на пол-Москвы хватит!

— Дай глянуть! — Камчатка выхватил одну ассигнацию и, посмотрев на свет, даже попробовал «на зуб», будто это золотой червонец. — Настоящая! Гляди, Хромой, тут и вензель императрицы, и водяная метка.

— Добрый куш, — перестав жевать, проговорил Цыган и, пытливо уставившись на подопечную, спросил. — И чью же ты мошну выпотрошила, малая?

— Одного павлина в заморских кружевах, — глухо ответила Дарёна, и в её глазах на миг снова вспыхнул холодный огонёк. — Из тех господ, у кого манжеты белее снега, а совесть чернее дёгтя. От такого духами за версту разит, ходит гоголем, дамам ручки лобызает, а сам — вор почище нашего, только законы для него не писаны.

— С такого не грех и шкуру спустить, не то что эту кожу выпотрошить, — одобрительно хмыкнул Цыган.

— Ограбить такого — всё равно что милостыню у Бога выпросить, — согласилась девчонка.

— Ишь, как заговорила... Зубасто! — крякнул Рыжий, пересчитывая ассигнации.

— И что? Всё гладко прошло? — Цыган озабоченно нахмурился.

В ответ Дарёна ядовито ухмыльнулась:

— Как по маслу. Он в своём бархате и не заметил, как его выпотрошили.

— В бархате? — переспросил Рыжий, удивлённо приподнимая бровь. — Ну ты, Графиня, бедовая, раз бархатного барина осмелилась пощипать, — и, взглянув на девчонку, прищурился. — И не дрогнула рука-то? Бархат — он ведь, зараза, чуткий, а барин твой, небось, не из пугливых.

Глядя прямо в глаза главарю, Дарёна вспомнила ту предательскую дрожь в кондитерской, которую ей пришлось унимать, до боли сжимая кулаки, и ответила настолько спокойно и холодно, что в подвале Волчьей долины стало тихо.

— На таких, как он, у меня рука всегда твёрже стали будет. Потому как не кража это была, дядька Потап. Это я... своё забирала.

Перестав ухмыляться, Цыган медленно отложил в сторону недоеденный кусок, неожиданно осознав, что в его маленькой «ученице» проснулось нечто такое, что поопаснее любого воровского мастерства.

Рыжий долго смотрел на девчонку, словно взвешивая её слова, наконец, усмехнулся, обнажив крепкие зубы, и отсчитал несколько бумажек и монет серебра.

— Ладно, Графиня. Слово твоё крепкое, а дело чистое. Держи долю — заслужила честно. С таким кушем ты теперь в Долине королевой ходить будешь.

— Благодарствую, дядька Потап, — Дарёна невозмутимо приняла деньги. Серебро было холодным, а ассигнации — мягкими, противными на ощупь.

— Ну, Дарёнка! Ну, девка... Ну, удружила! — воскликнул Рыжий, потрясая в воздухе ассигнациями. — Теперь неделю гулять будем! Вся Долина за твоё здоровье пить станет.

Общая эйфория тут же захлестнула залу. Хромой уже выставлял на стол четверть мутной водки, а Ивашка, восторженно вопя, примерял на себя роль «графского лакея».

Не дожидаясь, когда обитатели Волчьей долины, разомлев от хмельного, потеряют человеческий облик, девочка поспешила покинуть кабак. Но своё «рыжьё»[1]*она не спрятала в потайной шов и не побежала в лавку за новыми сапожками. Дарёна отправилась к старым развалинам у реки, зная, что там в сырых подвалах прятались те, кого в Москве называли «заугольниками» — сироты, у которых не было даже крыши над головой. Оставив деньги там, где их точно найдут маленькие озябшие ладошки, Дарёна почувствовала, как горечь во рту, наконец, исчезает. Она не собиралась копить богатство, она лишь хотела, чтобы сегодня в Волчьей долине хотя бы у кого-то вместо гнилых корок на ужин были настоящие подовые пирожки.

С того дня мошеннический промысел для Дарёны стал обыденностью. Повзрослевшая девчонка неожиданно осознала, что сытно живёт не тот, кто много трудится, а тот, кто обирает более слабого, и такой она становиться не собиралась. Теперь, запуская руку в карман очередному подгулявшему господину и горделивой барыньке, Дарёна греха не ощущала: «Бог велел делиться», — рассуждала она, окончательно избавившись от укоров совести. Особенно от Графини «доставалось» тем, кто у неё на глазах обижал немощного нищего или чумазого ребёнка.

Вот и сегодня, заметив купчиху в собольей душегрее, наградившую оплеухой нерасторопную девчонку-служанку, Дарёна многозначительно взглянула на Цыгана.

— Матвей, видишь? — она показала глазами на широкий бок тётки. — Лакомка на боку висит, бисером шитая. Тяжёлая… Видать, серебро внутри.

Хищно прищурившись, Цыган кивнул.

— Я пойду в лоб, а ты заходи с левой руки. Режь тесьму под самым узлом, да лови мягко, чтоб о мостовую не звякнуло.

В ответ девчонка усмехнулась и, сжимая в руке «писку», скользнула в толпу.

Быстро догнав купчиху, Цыган картинно споткнулся о её подол.

— Да что ж вы, дамочка, дорогу перегородили? — воскликнул он, отряхивая с себя невидимую пыль.

— Ты кого это учить вздумал? — взвизгнула толстуха и, обдав Цыгана жаром гнева, подбоченилась так, что собольи хвосты на душегрее возмущённо дрогнули. — Куда прёшь, писака чернильная, али не видишь, кто идёт? Одел кафтанишко с чужого плеча и думает — барин! — Она вытянула унизанную массивными кольцами руку и принялась яростно трясти толстыми пальцами прямо перед носом обидчика. — Моя дорога — где хочу, там и стою! Ишь каков! Рот раскрыл на купеческое сословие! Заморыш!

Пока тётка, захлёбываясь от собственного крика, тыкала пальцами в оторопевшего «приказчика», с левой стороны к ней притёрлась худенькая фигурка. Дарёна действовала чётко: раз — тонкая сталь монеты коснулась шёлковой тесьмы. Два — нить лопнула с едва слышным сухим звуком. Три — лакомка скользнула вниз прямо в её ладонь. Не прошло и пары секунд, как, спрятав добычу, Дарёна мягко отступила в сторону и приняла вид праздной девчонки, коих на московских улицах сотни. Примерно сложив руки на животе, она с интересом наблюдала, как Цыган «даёт занавес».

— Ой, матушка, прощения прошу! — сменил он тон с дерзкого на испуганно-покаянный и, манерно схватившись за шляпу, отвесил купчихе поклон. — Не признал, виноват!

Купчиха, не ожидая такой лёгкой победы, осеклась на полуслове, и её гнев лопнул, как мыльный пузырь. Торжествующе выпятив объёмную грудь, она ещё разок тряхнула пальцами, но уже скорее для порядка.

— То-то же! — проворчала она, оправляя душегрею. — Знай своё место. Будешь впредь на дорогу смотреть, а не на девок заглядываться.

Цыган, продолжая что-то невнятно бормотать о своей неловкости, как рак, боком-боком попятился в толпу, и Дарёна, замечая в уголках его