Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия - Татьяна Милях

место метит, да ни умом, ни силой, ни изворотливостью не вышел. Ну да ладно. Глядишь, обойдётся, раз самого атамана себе в заступники нашла, — она открыла калитку небольшого домишки недалеко от церкви Николая Чудотворца. — Мы пришли. — Они прошли в дом, и Анна показала на отделённый занавеской угол у печи. — Вот здесь и будешь жить. Тесновато, зато в тепле.

— А платить за него сколько? — забеспокоилась Дарёна, осматривая чистенькую каморку и лавку со свёрнутым тюфяком.

— С того, что милостыни насобираешь, долю в общую казну будешь отдавать, а мне и копеек пять за месяц хорошо будет.

— А сколько в казну отдавать?

— Две трети с того, что подадут.

— Ох. Много, — вздохнула Дарёна.

— Это ещё по-божески, — хмыкнула Анна. — В других артелях такого не увидишь. Отберут всё до последней полушки. Особливо если ты — сирота. Многие работают за крышу над головой да скудную похлёбку. А коли мало принесёшь, так ещё побьют и еды лишат. У нас Потап хоть строг, но милостив.

Слышать про «милостивых» разбойников было странно, но Дарёна спорить не стала.

— А раньше кто здесь жил? — спросила она, оглядываясь.

— Меланья. На базаре ворованным тряпьём торговала. Только её архаровцы словили и в Сибирь отправили. Вот угол и освободился, — пояснила Анна и ободряюще улыбнулась. — Не трусь. Всё наладится. Столоваться на поварне будешь, а хочешь, у меня за отдельную плату. Разносолов не обещаю, но каша и хлеб есть всегда. В едальню[1]* к мужикам не суйся. Они и трезвые-то дурные, а уж пьяные, — она махнула рукой и, вздохнув, занялась домашними делами.

— А можно я за своими вещами сбегаю? — поинтересовалась девочка.

— Так кто ж не даёт? Ступай.

— И не боитесь, что я сбегу? — Дарёна с удивлением подняла бровки.

— А куда тебе бежать? — усмехнулась Анна. — Как ни крути, а лучшего места тебе не найти. И деваться больше некуда, как на паперти стоять. А вне артели побираться не позволят.

— Это правда, — Дарёна вздохнула и направилась к двери. — Я скоренько!

Забрав из ночлежки свой нехитрый скарб, девочка поспешила вернуться к Анне. «Недаром говорят: от добра добра не ищут», — размышляла она, обживаясь на новом месте.

Анна относилась к сироте по-доброму и в обиду никому не давала.

— Я ж понимаю, сама сиротой без отца росла, — говорила она. — А у тебя, горемычной, вовсе никого нет.

Вскоре Дарёна узнала, что Анна была родом из Переславля-Залесского из семьи посадского человека Герасима Никитина. Возможно, судьба её сложилась бы по-другому, если бы отец скопил для неё приданное и выдал замуж за какого-нибудь купца или местного чиновника, но родитель умер рано. Смерть кормильца нередко приводила к разорению даже состоятельных купеческих семей, а что говорить о посадских тяглецах?[2]* Неудивительно, что молодая вдова и ее малолетняя дочь оказались в бедственном положении[3]*, и когда Анне исполнилось шестнадцать, мать скоренько выдала ее замуж за гренадера Орловского пехотного полка. Так она пополнила «армию» солдатских жён — пожалуй, самых несчастных женщин в Российской империи. После замужества солдатки освобождались от всяческих обязательств перед крестьянской или городской общиной, но при этом лишались какой бы то ни было поддержки земляков.

Многие такие «соломенные вдовы» в поисках возможности прокормить себя отправлялись в Москву, где нанимались в услужение, записывались на мануфактуры, занимались рукоделием, пекли на продажу пироги и калачи, по найму стирали бельё, вели мелочную торговлю, в том числе и ворованными вещами. Солдатки не могли повторно законно выйти замуж, ведь для этого нужно было иметь на руках документ от военного ведомства, подтверждающий смерть мужа, но в этом смысле жизнь Анны была необычной: солдатской вдове удалось ещё дважды сходить под венец. Дарёна такому факту ничуть не удивилась, даже теперь будучи зрелой женщиной Анна оставалась привлекательной. Только и тут судьба посмеялась над красавицей. Что второй, что третий муж прожили недолго, и вдове вновь пришлось самой добывать на пропитание. Поначалу она зарабатывала на хлеб тем, что «мотала шёлк» на разных мануфактурах, а затем стала «торговать ветошью»[4]* на Красной площади или «под горой»[5]*. Особым спросом у горожан пользовались пёстрые платки, и Анна, приобретая краденое у «мошенников», перепродавала их «прохожим людям», имея с того приличную выгоду.

— А что? Жить-то как-то надо, — виновато вздыхала она, складывая в корзину очередную стопку ворованных вещей.

Анна же поведала Дарёне о происхождении и других обитателях окрестностей «Трубы».

Так Пётр Камчатка был выходцем из солдатских детей[6]*, которых после Петровского указа о создании регулярной армии, развелось по всем уголкам России великое множество. Воспитывался мальчишка без отца и вместе с матерью скитался по городам в поисках источников пропитания, нередко прибегая к нищенству. Мать вскоре померла, и, повзрослев, он продолжая вести бродяжнический образ жизни, зарабатывал в основном воровством.

Иван Харахорка вышел из посадско-слободского мира старой столицы. Оставшись в раннем возрасте сиротой, он, как и Дарёна, был предоставлен сам себе, так и оказался в «Волчьей долине». Хромой попал в Москву из крестьян и, потеряв связь с родной деревенской общиной, пошёл во все тяжкие. Матвей Цыган был потомственным мануфактурным работником, выросшим на Большом суконном дворе, только тяжёлую долю рабочего он легко променял на весёлую воровскую жизнь. Наконец, Потап Рыжий, сданный от посадской общины в рекруты, решил, что «тянуть солдатскую лямку» — дело не по его плечам, дезертировал из части и вернулся на родные московские улицы, где возглавил разбойничью шайку.

Ранее Дарёна почти ничего не знала о злачных местах Москвы, теперь же она имела возможность воочию наблюдать за изнанкой человеческого существования.

Окрестности рядом с «Трубой» недаром снискали дурную славу. С первого взгляда Драчевка или Козиха мало чем отличались от других улиц столицы. Может, дома здесь были не столь высокими и роскошными, а в остальном всё выглядело так же: извозчики, спокойно ожидающие клиентов, прогуливающиеся по тротуарам прохожие, коробейники, нахваливающие пироги и кренделя или предлагающие всякую нужную и ненужную мелочь. Никто здесь не прятал лиц от смущения, никто никого не осуждал, всё привычно и обыденно. Если несведущий человек забредал сюда, то вряд ли он мог понять, куда попал. А что касается кабаков на каждом шагу, да что ж с того? Или удивительное обилие легкомысленных девок на любой вкус и кошелёк, зазывающих пройти в съёмную комнатёнку… Кого тем сейчас удивишь? Наоборот, даже любопытно заглянуть во внешне