Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия - Татьяна Милях

— Нет, не надо нам помощников, — отвечали одни.

— Нам мастерицы нужны, а не малые неумехи, — говорили другие.

— Проваливай отсюда! Ещё стащишь чего! — заявляли третьи, захлопывая перед девчонкой дверь.

Последнее заявление было самым обидным, и, глотая слёзы, Дарёна возвращалась в свою каморку ни с чем.

Так пролетел месяц. Денег осталось совсем мало, и девочка еле уговорила толстяка оставить её под крышей ещё на недельку.

— Смотри, в следующий понедельник не заплатишь, выгоню! — пригрозил он.

— Ничего, ничего. Там глядишь уже тепло станет, перебьюсь как-нибудь, — подбадривала себя девочка, шагая по улице в поисках заработка.

Мимо неё проезжали шикарные экипажи, проходили люди в добротной одежде. Господа разговаривали, шутили, смеялись, и никто не обращал внимания на несчастную сироту. Вокруг Дарёны возвышались красивые особняки, роскошные магазины сверкали начищенными витринами, а за дверями респектабельных трактиров слышались звон тонкого хрусталя и французская речь. Здесь царила безбедная жизнь, сверкая драгоценностями и шурша шелками. Дарёна остановилась у новой французской кондитерской. Вдохнув кружащий голову аромат сдобной выпечки и горьковатого напитка, называемого «кофий», девочка сглотнула подступившую слюну.

Сквозь стеклянные большие окна просматривался небольшой зал, где за маленькими столиками сидели дамы в модных шляпках и господа в напомаженных париках, пробуя пирожки с кремом, называемые пирожными. «Наверное, они безумно вкусные, — глядя, с каким удовольствием поедают их посетители, подумала Дарёна. — А мне приходится считать гроши, чтобы позволить себе корку хлеба». Наблюдая за райской идиллией за стеклом, она вдруг обратила внимание на своё отражение. Тощая растрёпанная оборванка на фоне изысканной публики смотрелась особенно жалко.

Неожиданно поняв, отчего никто не хочет пускать её на порог, Дарёна опустила плечи и поплелась по мостовой. Не зная, куда ей теперь податься, она брела по улице, стараясь отогнать отчаянье. К глазам вновь подступили непрошеные слезы, как в её раздумья ворвался звон колоколов. Встрепенувшись, девочка огляделась: «Может, это знак? Конечно! Господь надоумит, как мне быть!» — решила она и направилась к храму.

Оказавшись под церковными сводами, Дарёна ощутила умиротворение. Прислушиваясь к песнопениям, она взирала на потемневшие лики святых и невольно вспоминала отца, когда они вместе ходили на службы. «Я должна выстоять. Я обещала тятеньке», — подумала Дарёна и, дав себе в том зарок, перекрестилась. На душе сразу стало легче, и, слушая проповедника, сердце наполнялось надеждой. Только вечерня вскоре закончилась, и юная богомолица вместе с толпой вышла из храма. Возле церковных ворот сидели нищие, и просветлённые после богослужения прихожане охотно делились со страждущими деньгами.

«Точно! Мир не без добрых людей! — осенило Дарёну. — И мне тоже кто-нибудь да поможет. А как денег на новое платье наберу, тогда и смогу хорошую работу найти», — и с этими мыслями она поспешила в свою каморку на чердаке.

[1] Гаер — это устаревшее слово, обозначающее шута, паяца, скомороха, клоуна, который развлекает публику кривлянием, гримасами и смешными выходками; это человек, который любит паясничать, строить рожи и гримасы, чтобы рассмешить других. Слово имеет немецкие корни (от Geiger — скрипач) и встречается в литературе XVIII-XIX веков.

[2] Ель на крыше дома (в старой России, XVIII-XIX вв.) означала наличие кабака, питейного заведения или постоялого двора.

[3] Рубель — рифлёная доска. Влажное бельё наматывали на деревянный валик (скалку) и прокатывали рубелем с поперечными зубьями. Рифлёная поверхность размягчала ткань, разглаживала её и уплотняла.

Глава 17

На следующее утро Дарёна направилась к знакомой церкви. Сегодня нищих здесь было немного. У кованных ворот стояла пара старух, да неподалёку от входа в храм сидел мужичонка без одной ноги и дремал. Расположившись у паперти[1]*, девочка положила перед собой глиняный черепок для податей, и её возня разбудила одноногого. Открыв глаза, он взглянул на маленькую нищенку и нахмурился.

— Ты чьих будешь? — спросил он.

— Сирота я, — пожав плечами, ответила Дарёна, и физиономия мужичонки ещё больше скривилась. Видимо, он хотел сказать ещё что-то, но тут из храма повалил народ, и, забыв про девчонку, нищий протянул руки к прихожанам.

— Подайте калеке немощному, — заныл он гнусавым голосом. — Изувеченному османами в русско-турецкой войне.

Глядя на него Дарёна, тоже решила рассказать о своей беде.

— Пода-а-айте сироте, — запела она, с мольбой взирая на проходящих людей. — Матушка от хвори скончалась, а тятеньку лихие люди загубили.

При виде огромных несчастных глаз объёмная баба, похожая на купчиху, вытащила из кошелька алтын и подала девочке.

— Держи, горемычная, — вздохнув, проговорила она.

Следом за купчихой и другие подкидывали Дарёне монетки: кто — полушку[2]*, а кто и копеечку.

Подбирая милостыню, девочка сразу прятала монетки в маленький мешочек. Мысленно подсчитывая доход, она в душе радовалась удачной идее: «Если так и дальше пойдёт, то и за комнатку можно будет заплатить, и на платье с башмаками наберу, а там, глядишь, всё и наладится».

Люди вскоре разошлись. Дарёна тоже поднялась, собираясь сначала заглянуть на рынок, чтобы прикупить себе чего съестного, но не успела она сделать пары шагов, как одноногий подскочил с места.

— А ну стой! — заорал он и, перегораживая дорогу, обдал девчонку смрадом из смеси чеснока и кислого вина. — Куда это ты собралась, поскребыш? Давай, вытряхивай мошну! Ишь, расфуфырилась у паперти, кусок изо рта у честных калек вынимаешь!

С удивлением обнаружив у калеки вторую целую ногу, Дарёна изумлённо захлопала ресницами.

— Дяденька, отпустите... Мне на хлебушек, я — сиротка... — залепетала она.

— Сиротка? Да таких «сироток» у каждой заставы по пучку на алтын! Ты чья будешь? Чьих кровей, шлёнда?

— Ничья я... Сама по себе. И не губите, дяденька!

— Сама по себе только вошь по швам ползает! — фыркнул лжекалека. — Ишь, халява приблудная! Ты здесь без указу стоишь. Это место артельное, под атаманом ходит.

— Это как же? — растерялась Дарёна.

— А так! Моё это место! И чужим здесь неча делать!

— Что значит ваше? — возмутилась Дарёна. — Это божье место. И всяк, кто хочет, может милостыню здесь просить.

— Чего зенки таращишь? — не слушая её болтовни, прорычал лжекалека. — А ну, отдавай хлябь![3]* Не отдашь добром, я тебя полиции сдам как беспаспортную бродяжку! Тебя в смирительный дом закроют и спину розгами выкрасят!

— И не подумаю! — огрызнулась девчонка и, пряча кошель за пазуху, попятилась. — Это мне подали! И своё я не отдам