Предатель. Я сотру тебя! - Лия Жасмин

— Победа требует празднования, даже в одиночестве? — ее голос был низким, немного хрипловатым.

Он удивился.

— Почему вы решили, что победа?

— Походка. Осанка. Взгляд. Усталый, но удовлетворенный, — она сделала глоток. — Узнаю коллегу по несчастью. Или по счастью?

Он рассмеялся. Это было неожиданно и приятно. Ее звали Анна. Оказалось, она совладелица небольшой, но успешной юридической фирмы, тоже только что закрыла сложный проект. Они разговорились. Говорили о бизнесе, о сложностях, о том, как тяжело бывает нести на себе груз решений. Она слушала внимательно, кивала, задавала точные, умные вопросы. Она понимала. Понимала его мир, его язык, его драйв.

И это было ключевым. Лиза всегда была его тихой гаванью, местом, где можно было укрыться от бурь. Но она никогда по-настоящему не понимала азарта этой борьбы, этой гонки. Она была из другого мира — мира красок, запахов, эмоций. А Анна... Анна была из его мира. Она говорила на его языке.

Он не планировал ничего. Это случилось как-то само собой. Еще один бокал. Предложение подвезти. Ее квартира была такой же, как она — стильной, холодноватой, безупречной. Ни следов детей, ни разбросанных игрушек, ни пятен от красок на столе. Совершенный порядок.

И когда она коснулась его руки, в его голове не было мыслей о Лизе, о детях, о морали. Была лишь накопившаяся усталость от предсказуемости, головокружение от успеха и жгучее желание почувствовать себя не отцом семейства, не добытчиком, а просто мужчиной. Желанным, сильным, молодым.

Это была не любовь. Даже не страсть. Это было искушение. Иллюзия, что можно, всего на одну ночь, сбежать от себя самого. Вернуться в то время, когда обязательств не было, а были только возможности.

Утром он проснулся с тяжелой головой и чувством стыда, которое жгло изнутри. Он ушел быстро, почти не глядя на нее. Пообещал себе, что это больше не повторится. Одна ошибка. Одна слабость.

Но однажды переступив черту, сделать второй шаг оказалось проще. Встречи стали повторяться. Не потому, что он любил Анну. А потому, что она стала лекарством от скуки, инъекцией адреналина в его размеренную жизнь. Она восхищалась им, им самим, а не его статусом семьянина. И это кружило голову.

Он не хотел разрушать семью. Он искренне верил, что сможет совмещать — быть примерным мужем дома и получать свою долю риска и восхищения на стороне. Он считал себя достаточно умным, чтобы управлять двумя реальностями.

Он жестоко ошибался. Однажды игра перестает быть игрой. Иллюзия рассыпается, обнажая неприглядную правду. И теперь, сидя в своем пустом кабинете, он понимал: та ночь под дождем, та улыбка в баре, то мимолетное искушение — стали самой роковой ошибкой в его жизни. Цена за несколько часов мнимой свободы оказалась слишком высокой. Он потерял все.

Глава 44

Я сижу один. Тишина в этом дурацком доме, который я когда-то считал символом своего успеха, теперь давит на уши. Она густая, тяжелая, как ватное одеяло. Я её ненавижу.

Раньше тишины не было. Были Катин смех и топот ног по паркету, когда я возвращался с работы. Были споры с Мишкой-подростком, который уже тогда смотрел на меня умнее, чем я сам. Было тихое шуршание кистей Лизы, ее сосредоточенное дыхание, когда она писала очередной этюд, и запах скипидара, который я будто бы чувствую сейчас.

А теперь — ничего. Только гул холодильника и отдаленные звуки города, который живет без меня.

Из-за чего? Из-за чего всё?

Я зажмуриваюсь, и перед глазами встает она. Анна. Не та истеричная, с перекошенным от злости лицом, что орала на меня в ресторане. А та, первая. В баре. Умная, ухоженная, пахнущая дорогим парфюмом, в котором нет ни нотки домашней выпечки или красок. Она смотрела на меня так, будто видела не Бориса-мужа, Бориса-отца, а просто мужчину. Сильного. Успешного. Желанного.

И мне это понравилось. Признаться сейчас в этом самому себе — горько и стыдно. Но это правда. После пятнадцати лет брака, после детских пеленок, родительских собраний, ипотеки и бесконечных бытовых забот её взгляд был как глоток крепкого спиртного после долгой сухой диеты. Опьянил мгновенно.

Я не собирался ничего рушить. Честно. Мне казалось, я все контролирую. Что это просто такая отдушина. Что Лиза ничего не узнает, детям не будет причинено боли, а я… я получу то, чего мне не хватало. Глупость. Самоуверенная, мужская, идиотская глупость.

Я был не мужчиной. Я был мальчишкой, который решил, что ему можно всё.

А теперь я сижу здесь. Один. Дочь смотрит на меня глазами, полными предательства. Сын говорит со мной сквозь зубы, как с чужим. А жена… Лиза. Она смотрела на меня таким ледяным, ровным взглядом. Без ненависти. Без любви. Как на пустое место.

И всё из-за этой истории с Анной.

Еще и эта беременность.

Мысль об этом заставляет меня сжаться. Ребёнок? Мой ребёнок? Раньше эта мысль могла бы вызвать панику, смятение. Сейчас она вызывает лишь одно — жгучую, тошную потребность докопаться до правды.

Я не верю ей. Не верю после всего этого цирка. Но просто отмахнуться нельзя. Нужны факты. Доказательства. Я должен знать наверняка.

Я беру телефон. Палец сам находит номер в записной книжке. Не её. Номер человека, который может проверить. Который докопается.

— Алло? — говорю я, и мой голос звучит хрипло и устало в гнетущей тишине. — Это Борис Киреев. Мне нужна информация. Одна особа… Да, проверить всё. Особенно медицинские факты. Да, срочно.

Вешаю трубку. Опять тишина. Она теперь будет самой страшной пыткой — тишина в ожидании правды, которую я сам же и породил.

Глава 45

Я сижу на краю кровати и смотрю, как спит Катя. Дыхание у нее ровное, уже не срывается на прерывистые всхлипы. На щеках еще видны следы слез, но на лице — покой. Хрупкий, но покой. Я поправляю одеяло, и моя рука сама по себе тянется погладить ее волосы. Такие шелковистые, совсем детские. Как же я по ним скучала.

В груди — странное, двойственное чувство. С одной стороны — острая, физическая боль за нее. За ту боль, что ей пришлось пережить. Из-за чего? Из-за чужой глупости, чужого эгоизма. Из-за того, что ее детский мир, который я так старалась оберегать, оказался разбит вдребезги. И мне хочется кричать от бессилия. Кричать на Бориса, на его мать, на всю эту несправедливость.

Но с другой стороны… С другой стороны, тихое, светлое чувство, которое пробивается сквозь всю эту