Предатель. Я сотру тебя! - Лия Жасмин

боль, как первый росток сквозь асфальт. Она здесь. Моя девочка дома. Под одной крышей со мной. Ее не нужно выпрашивать, выменивать на часы визитов, утвержденные психологом. Она просто здесь. Дышит рядом. И это — главное. Единственное, что имеет значение в эту секунду.

Я выхожу из комнаты, прикрываю дверь. Мой телефон лежит на кухонном столе и мигает экраном. Пропущенные вызовы. От Ирины Викторовны, конечно. И… от Бориса. Я смотрю на его имя, и во рту появляется горький привкус. Нет. Не сейчас. Сегодня никаких разговоров. Никаких выяснений отношений. Сегодняшний вечер принадлежит не ему. И не мне. Он принадлежит моей дочери. Он должен быть тихим и безопасным.

Я беру телефон и ставлю на беззвучный режим. Затем кладу его в ящик стола. Пусть полежит там. Мир не рухнет, если я на несколько часов выйду из зоны доступа.

Иду на кухню. Включаю свет, он мягкий, теплый. Достаю молоко, какао, сахар. Делаю все медленно, почти ритуально. Нагреваю молоко на медленном огне, помешиваю. По кухне разливается сладкий, уютный запах. Запах детства. Запас того самого «счастливого детства», которое я пыталась ей дать и которое так жестоко попытались отнять.

Когда Катя проснется, я буду здесь. С кружкой горячего какао. И мы поговорим. Не о них. О нас. О том, что она чувствует. Чего боится. Что хочет. Без упреков, без оценок. Просто будем говорить. Или просто будем молчать, пить какао и смотреть какой-нибудь глупый фильм.

Я смотрю на запотевшее окно, за которым темнеет город. Где-то там он. Со своими проблемами, своими сомнениями, своей Анной. Пусть. Его мир остался там, за стеклом. А здесь, внутри, я выстраиваю свой. Кирпичик за кирпичиком. Из тишины, из тепла кружки в ладонях, из ровного дыхания спящей в соседней комнате дочери.

Глава 46

Вчерашний вечер прошел в тихом, почти немом ритуале. Мы пили какао, смотрели старый добрый фильм, и она уснула прямо на моем плече, как в детстве. Никаких разговоров. Никаких объяснений. Только тепло кружки в ладонях и тихое принятие.

Я вышла на кухню. Она уже сидела за столом, закутавшись в мой старый потертый халат, и смотрела в окно. На ее лице не было следов вчерашней бури, лишь легкая усталость и какая-то новая, не по возрасту серьезность.

— Доброе утро, — сказала я тихо, чтобы не спуговать хрупкое спокойствие.

Она обернулась и слабо улыбнулась.

— Доброе.

Мы позавтракали молча, но это молчание уже не было неловким. Оно было общим. Разделенным. Мы мыли посуду вместе, и ее плечо иногда касалось моего. Это простое прикосновение говорило больше слов. «Я здесь. Я с тобой».

Потом раздался звонок в дверь. Катя вздрогнула, и в ее глазах мелькнул испуг. Я положила руку ей на плечо.

— Никого не бойся, — сказала я твердо. — Это твой дом.

В дверях стоял Миша. С сумкой в руках, помятый, с серьезным лицом.

— Приехал проверить, как вы тут, — буркнул он, но по тому, как он сразу заметил взгляд сестры, было ясно: он примчался по первому зову.

Они ушли в ее комнату, прикрыли дверь. Я не подслушивала. Мне не нужно было слышать слова. Доносившийся оттуда тихий гул голосов, а потом — сдержанный смех — был лучшей музыкой. Он нашел нужные слова. Как всегда.

Я осталась одна на кухне, и только тут позволила себе глубоко выдохнуть. Вчерашнее напряжение, собранное в тугой комок где-то под сердцем, наконец-то начало рассасываться. Не полностью. Шрам останется. Но острая боль притупилась.

Они вышли через час. Катя выглядела более живой, более уверенной. Миша положил руку ей на голову.

— Ладно, я пошел. Звони если что. Мам… — он кивнул мне, и в его взгляде было что-то новое. Не просто сыновья любовь, а уважение. К моей выдержке. К моему решению не ломаться.

Дверь закрылась за ним. Катя посмотрела на меня.

— Мам, а можно я сегодня никуда не пойду? Ни к бабушке, ни… ни к папе. Можно я просто побуду здесь?

В ее голосе не было истерики, лишь тихая, четкая просьба. Выбор.

— Конечно, можно, — я подошла и обняла ее. — Ты можешь быть здесь столько, сколько захочешь. Это твой дом.

Глава 47

Тихое утро, такое хрупкое и драгоценное, длилось недолго. Мы с Катей пили второй чай, обсуждая, какой фильм посмотреть вечером, когда в домофон раздался резкий, настойчивый звонок. Не Ирина Викторовна — ее звонки были истерично-визгливыми. Этот был твердым, требовательным. Сердце упало. Я знала, кто это.

Катя замерла, ее глаза снова стали большими и испуганными. Я положила руку на ее ладонь. — Ничего. Я сама.

Подойдя к панели, я увидела на экране его лицо. Бледное, осунувшееся за эти дни, но с привычной упрямой складкой у рта.

— Лиза, открой. Надо поговорить.

Голос сквозь динамик звучал хрипло. Я не хотела впускать его в наш только что обретенный мир. Но бесконечно прятаться тоже было нельзя. Я нажала кнопку разблокировки подъезда, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Он вошел, и его крупная фигура сразу заполнила пространство прихожей. Он выглядел… измотанным. Невыспавшимся. На нем был тот самый дорогой пиджак, но он сидел на нем мешком. Он бросил беглый взгляд на Катю, сидевшую за столом, и она потупилась, уставившись в свою кружку.

— Катюша, — его голос сорвался на сиплый шепот. Она не ответила. Не подняла головы.

— Пойдем в гостиную, — сказала я ровно, преграждая ему путь на кухню. — Катя, мы рядом.

Она молча кивнула, вся сжавшись.

Он прошел за мной, тяжело опустился в кресло. Я осталась стоять, скрестив руки на груди. Стена.

— Лиза… — он провел рукой по лицу. — Я… не знаю, что сказать. Всё это — кошмар.

— Констатация факта, — холодно ответила я. — Но ты пришел не за сочувствием, я надеюсь.

— Я пришел извиниться, черт возьми! — он повысил голос, но сразу же сник, увидев мое неподвижное лицо. — Я облажался. Глупо, по-свински. Я не хотел, чтобы вы… чтобы вы обе узнали вот так.

— А как ты хотел? Чтобы мы узнали аккуратно, по расписанию? Через пресс-секретаря? — мои слова были острыми, как лезвие. Я не могла сдержаться. Его покаяние казалось мне очередным эгоистичным порывом — облегчить свою совесть.

— Нет! — он резко встал, прошелся по комнате. — Я не про это. Эта женщина… Анна. Она врет. Я в этом почти уверен. Никакой беременности нет.

Я смотрела на него, и во рту было горько. Так вот о чем он. Не о нашей с Катей боли. О его проблеме.