Предатель. Я сотру тебя! - Лия Жасмин

— И что с того, Борис? — спросила я тихо. — Допустим, она врет. Допустим, никакого ребенка нет. Это что-то меняет? Меняет то, что ты ей изменял? Что ты месяцами вел двойную жизнь? Что ты предал нас? Это отменяет Катины слезы?

Он замер, словно я ударила его.

— Нет… конечно, нет. Но я же… я не люблю ее! Это была ошибка! Глупость!

— Ошибки исправляют, Борис, — мой голос дрогнул, но я взяла себя в руки. — Их не прикрывают другими ошибками и не оправдывают чужими ложными беременностями. Ты сделал свой выбор. Каждый день, на протяжении месяцев. И теперь пожинаешь последствия.

Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то похожее на отчаяние. Впервые за долгое время я увидела не успешного бизнесмена, а запутавшегося человека, который наконец осознал масштаб разрушений.

— Что мне делать, Лиза? — он спросил почти по-детски. — Скажи, что мне делать, чтобы всё исправить?

Я посмотрела на дверь, за которой сидела моя дочь. Моя раненная, но вернувшаяся домой дочь.

— Уйти, Борис, — сказала я беззвучно. — Оставить нас в покое. Дать нам время. Дать ей время. А самому разобраться в своем бардаке. Без нас.

Он молчал несколько секунд, потом кивнул. Медленно, будто каждое движение давалось ему с огромным трудом, направился к выходу. В дверях он обернулся.

— Катя… передай, что я…

— Лучше не надо, — мягко, но твердо прервала я его. — Не сейчас.

Он вышел. Дверь закрылась. Я прислонилась лбом к косяку, чувствуя, как дрожу. Это было тяжело. Больно. Но необходимо.

С кухни донесся тихий звук. Я обернулась. Катя стояла в проеме, смотрела на закрытую дверь. Потом ее взгляд встретился с моим. И она медленно кивнула. Всего один раз. Но в этом кивке было понимание. И согласие.

Глава 48

Солнечный свет заливал гостиную, окрашивая все в теплые, медовые оттенки. После вчерашнего визита Бориса в воздухе еще висела напряженность, но ее понемногу размывало привычными утренними ритуалами. Мы с Катей завтракали, и она уже не прятала взгляд, а вовсю спорила со мной о том, какой сыр лучше плавится в тостах.

Раздался звонок в дверь. Катя встрепенулась, но уже без прежнего страха. Я взглянула на видеофон и не могла сдержать улыбки. На экране — два дорогих лица.

— Бабуля! Дедуля! — радостно выдохнула Катя и бросилась открывать.

На пороге стояли мои родители. Мама, Ольга Степановна, с неизменной аккуратной прической и лучистыми глазами, в которых читалась забота обо всем мире. И папа, Анатолий Иванович, военная выправка которого никуда не делась, хоть и держался он сейчас чуть сутулясь, с большим бумажным кульком в руках, откуда доносился умопомрачительный аромат свежей выпечки.

— Внученька! — мама первая обняла Катю, прижала к себе, а потом отодвинула, чтобы внимательно посмотреть ей в лицо. — Здравствуй, родная. Как ты?

— Здравствуй, командир, — папа кивнул Кате с серьезным видом, но в уголках его глаз играли теплые морщинки. Он потрепал ее по волосам, и его крупная, когда-то грубая ладонь была невероятно нежной.

— Я… я в порядке, — тихо сказала Катя, немного смущаясь. Она все еще переживала свой эмоциональный уход от свекрови.

— Мы знаем, — мама обняла ее снова, давая понять без слов, что все понимают и никто не осуждает. — Главное, что ты дома. А дома, как говорится, и стены лечат.

Они прошли в гостиную, папа водрузил на стол кулек с еще теплыми, румяными пирожками с вишней.

— Это тебе, Лиза, чтобы силы восстанавливала, — сказал он мне, и в его взгляде читалась вся отцовская гордость и боль за меня. Они знали всё. С самого начала. И их молчаливая поддержка была моим самым надежным тылом.

Мы сели пить чай. Катя, сначала скромная и немногословная, под действием родительской любви и пирожков постепенно оттаяла. Она не вдавалась в подробности, но рассказала, что теперь будет жить со мной. Мама внимательно слушала, кивала, ее опытный медицинский взгляд, казалось, сканировал внучку на предмет душевных ран.

— Правильное решение, — твердо заключил папа, отпивая чай из блюдца. — Место ребенка — с матерью. А все остальное — лишние сложности. Ты молодец, что не стала тянуть.

— Папа заблокировал Мише старую симку, — вдруг выпалила Катя, и в ее голосе снова прозвучала обида. — А эта… Анна… ждет ребенка.

Мама вздохнула, положила свою руку поверх Катиной.

— Дети, они всегда невиновны, родная. В чьем бы животе ни росли. Виноваты взрослые, которые забывают о долге и чести. А твой папа… — она покачала головой, — совершил большую глупость. Но это его ошибка, а не твоя. И уж тем более не твоей мамы.

Это простое, мудрое объяснение, казалось, сняло с Кати последний груз. Она кивнула, и ее плечи наконец расслабились.

В этот момент зазвонил мой телефон. На экране — Макаров. Извинившись, я отошла к окну.

— Елизавета, добрый день, — раздался его деловой, собранный голос. — Беспокою по поводу предстоящего основного слушания. Назначено на следующую среду. Борис Владимирович через своих адвокатов подтвердил, что не будет препятствовать процедуре развода. Вопросы по разделу имущества, конечно, остаются, но сам расторжение брака должно пройти быстро.

Я закрыла глаза, чувствуя, как с плеч спадает огромная тяжесть. После нашего разговора он не стал упрямиться. Словно убрал занозу, которая мешала двигаться дальше.

— Спасибо, Сергей Петрович. Это… хорошие новости. — Собирайте все необходимые документы. И будьте готовы. Все будет в порядке.

Я положила трубку и обернулась к своей семье. К маме, папе и Кате, которые сидели за столом, словно самое надежное в мире трио.

— Это был Макаров, — сказала я, возвращаясь к столу. — Слушание по разводу на следующей неделе. Борис не против.

Воцарилась короткая тишина.

— Наконец-то, — первым нарушил ее папа.

Мама дотронулась до моей руки.

— Ты справишься, дочка. Мы с тобой.

Катя молча обняла меня за талию и прижалась к плечу. И в этом объятии было все: и поддержка, и надежда, и понимание, что самое страшное позади.

Глава 49

Лиза сидела на жесткой скамье, стараясь дышать ровно и глубоко. Рядом с ней, излучая спокойную уверенность, восседал Макаров, его портфель лежал на коленях, как надежный щит.

Она не смотрела на дверь, через которую должен был войти Борис. Смотрела перед собой — на герб России на стене, на строгое лицо судьи, на секретаря, бесстрастно перебирающего бумаги. Этот день должен был стать апофеозом битвы, кульминацией месяцев боли, гнева и борьбы. Но внутри нее не было ни нервного трепета, ни жажды мести. Лишь странная, леденящая пустота и желание, чтобы все это поскорее