Цветок для ледяного дракона - Екатерина Жданович

Из-за своего желания я легла поздно. Зато и мысли больше не мучили.

Встала непростительно поздно. Меня растения ждут, а я валяюсь едва ли не до обеда. Нет, конечно, до обеда было еще далеко, но солнце уже показалось над заснеженными домами.

Настроение было боевым. Встреча с Дармиром, которую я наметила, помогала не бояться прошлого, показавшегося мне вчера.

Мне оставалось лишь накинуть шубу и шапку, когда в дверь постучали. Сердце сделало кульбит, застучав стократ быстрее. К двери я подходила крадучись. Кто там? Счастье или то самое прошлое, которого я опасаюсь?

Замок щелкнул, отозвавшись дрожью в руках. Дверь отворилась беззвучно, показав мне… улыбающегося во все зубы Генри.

Я не выдержала. Отшатнулась. Генри даже не заметил, воспринял это так, словно я специально отошла, пропуская его в квартиру.

— Белинда, здравствуй.

Его голос отдался в груди вибрацией страха.

— А ты популярна, девочка моя. Найти тебя оказалось очень просто.

Я мысленно застонала. Ну да, я ведь ни от кого не скрывала, где живу. Более того, совершенно спокойно приглашала знакомых заходить в гости. А уж знакомых у меня было много. Да ведь даже работники знали, где я живу. На всякий случай.

— Твой сторож был очень любезен и поделился со мной адресом, — подтвердил мои мысли Генри.

Он заложил руки за спину и побрел по квартире, рассматривая обстановку с легкой брезгливостью. За ним по полу тянулись грязные отпечатки ног. Разуться он даже не подумал.

— Ну и дыра, — констатировал наконец, развернувшись. — Ты серьезно желаешь променять мой дом на это? Не глупи, милая, пора заканчивать этот фарс. Мы оба наделали глупостей, теперь же оба их и исправим.

Я едва не задохнулась возмущением. Оба⁈ То есть, я виновата в том, что моему муженьку приглянулась молодая красотка⁈ Гнев затопил с головой, помогая взять себя в руки.

— Я сделала лишь одну ошибку в своей жизни, Генри, вышла за тебя замуж. Второй раз в этот капкан я не попадусь. Уходи. Оставь меня в покое. У меня теперь другая жизнь. Своя. Как и у тебя. И тебе в моей жизни делать нечего!

— Бог мой, Белинда, откуда столько пафоса? — скривился Генри и… прошел к столику, где лежал сверток с варежками. — Подарок? От кого?

— Не твое дело.

Генри изучил меня насмешливым взглядом и, ничуть не стесняясь, развязал ленту, которой я перевязала подарок.

— Прекрати, — рыкнула я, сделав шаг вперед, но бывший даже не шелохнулся. Развернул бумагу. Брови его дрогнули, поползли к волосам.

— Для кого… — прошептал он понятливо. — Так вот, в чем причина. Глупышка попалась на удочку какого-то северного мужика? И как? Запах рыбы не мешает?

Генри скабрезно рассмеялся.

— Хватит. Пошел вон.

Гнев душил. Я понимала, что Генри выводит меня, чтобы потом сделать виноватой. Чтобы потом тыкать пальцем в то, какая я неуравновешенная, как то было, когда он рассказывал мне о новой любимой. Потом все мои чувства он будет объяснять вот этой неуравновешенностью и эмоциональностью. Но сдержаться не получалось. Он принес грязь не только в мой дом, но и в мою жизнь. В мои чувства. Лапал руками то, что должно было показать мои чувства другому. Как я теперь подарю эти варежки Дармиру, если буду вспоминать то, как Генри брезгливо их перекладывал, какие слова он говорил.

Генри лишь улыбался.

— Уходи, — повторила я. — У меня новая жизнь, Генри, с другим!

— О, бог мой, Белинда, и ты в это веришь? Ну кому ты нужна? Со своими истериками, привязанностью к грязи и травкам. Брошенная женщина в возрасте. Да парень наиграется и бросит тебя ради молодой красавицы. Не глупи, только я люблю тебя такую.

— Вон, — повторила я, пытаясь вытолкнуть слова сквозь стиснутое горло. Слова мужа били хлестко, больно рвали едва зажившие раны, пробуждали неуверенность. Ту, что заставила меня не доверять любимому. И сейчас я физически ощущала, как вновь поднимает голову неуверенность. Нет, нельзя пускать в сердце эти гнилые речи. Нельзя слушать! — Пошел вон!

— Ну как знаешь, Белинда. Я буду рядом. С удовольствием посмотрю, как вытрет о тебя ноги твой ухажер, а после приму обратно. Приму, Белинда. Что бы там ни было приму.

И он нарочито медленно вышел из квартиры.

Я заперла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно съехала вниз сжимаясь. На этот раз остановить слезы не вышло. Они ручьями бежали по щекам, забираясь под шарф и воротник.

Глава 41

Я не знаю, сколько просидела на полу, вся вымокшая от слез, дрожа от холода, который пробирался сквозь щели в двери, и от собственной беспомощности. Его слова, как ядовитые стрелы, впились в самое сердце, разъедая недавнюю уверенность. «Брошенная женщина в возрасте». «Только я люблю тебя такую». «Наиграется и бросит». Эта гнилая, знакомая мелодия манипуляций звучала в ушах, угрожая затопить все светлое, что успело прорасти за эти месяцы.

Но где-то в глубине, под слоями боли и страха, тлела искра. Искра ярости. Он пришел в мой дом, испачкал полы. А еще противнее, коснулся подарка для Дармира. Вязаного с любовью и счастьем. Нет. Этого я не позволю. Никогда больше.

Я вдохнула глубоко, с резким, всхлипывающим звуком, и вытерла лицо уже промокшими краями шарфа. Слезы нужно было остановить. Сейчас. Я заставила себя встать. Ноги подкосились, но я ухватилась за дверную ручку и выпрямилась.

Нужно все рассказать Дармиру. Всю правду. Начиная с той глупой, трусливой слежки за Алитой. Про свои страхи. И про Генри.

Мысль о том, чтобы выложить всю свою слабость, всю свою неуверенность перед ним, была пугающей. Но еще страшнее была мысль, что между нами может встать ложь или недомолвка, которую так ловко сможет использовать Генри. Дармир заслуживал правды. И мне нужна была его правда в ответ.

Но сначала надо навести порядок. Нужно было вымести из своей квартиры все следы этого визита. Я взяла тряпку и ведро, отмыла пол в прихожей от грязных следов. Каждое движение было яростным.

Потом подошла к столу, где лежали варежки. Аккуратно, кончиками пальцев, словно они были опалены, я сложила их обратно в бумагу, но не завязывала лентой. Надела шубу, вышла на улицу и, выбрав чистый, пушистый сугроб у крыльца, принялась выбивать рукавицы. Не просто стряхивая снег, а с каким-то ожесточением, выбивая из шерсти самую память о ненавистном прикосновении и о словах. Пока снежная пыль не окружила меня облаком, а варежки не стали пахнуть только холодом и свежестью. Ленту я взяла