Алинкин цветочек - Юлия Серьга

холодный дым, и про горячий, и про устройство коптильни. Теория — это всё, что у меня осталось от той жизни.

— Ста-ра-я печь? — спросила я. — В са-ра-е.

Домна посмотрела на меня, покачала головой, но спорить не стала.

— В сарае печь есть. Раньше там скотину держали, печкой обогревали. Теперь пустует.

Мы пошли туда вдвоём. Сарай стоял на дворе, покосившийся, с кривыми дверями. Внутри пахло сеном и мышами. По центру, сложенная из старого кирпича, темнела небольшая печка — такая, какие ставят в банях. Сверху — ровное место, сбоку — топка. Я обошла её, пощупала, заглянула внутрь.

— По-до-й-дёт, — сказала я.

Домна принесла остатки старых деревяшек, щепу, что осталась от ложек. Щепу я предварительно сбрызнула водой, чтобы не сгорела. Я разожгла огонь в зольнике, подождала, пока дрова прогорят до углей. В училище нам рассказывали, что для копчения нужен не огонь, а дым, значит будет дым.

Дрова прогорели, оставив горку красных углей.

— А теперь нужна металлическая решетка, — прошептала я.

Домна огляделась.

— Нет у нас решётки.

Я замерла. Металл в деревне — дорогой, редкость. В доме не было ничего железного, кроме ножей да заслонки. Я оглядела сарай, пытаясь придумать.

В углу валялись старые ржавые клещи, те, которыми, наверное, когда-то доставали горячее из печи. Я схватила их, водрузила в печь на камни, что сложила по краям. Очень аккуратно разложила стружку на горячие камни и на сами щипцы. Сверху положила рыбу.

Закрыла дверцу. Через какое-то время стружка задымила. Дым пошёл густой, пахучий, с запахом дерева.

Домна стояла рядом, смотрела с сомнением.

— Не сгорит?

— Не долж-но сго-реть, — ответила я, хотя сама не была уверена.

Мы ждали. Я следила, чтобы дым был густой, но огня не было. Пахло сначала сырой рыбой, потом — дымом, потом — чем-то таким, от чего у меня свело живот.

— Го-то-во, — сказала я наконец, снимая рыбу с клещей.

Плотвицы стали золотистыми, с коричневым отливом, пахли так, что у меня слюнки потекли. Домна взяла одну, понюхала.

— Господи, — сказала она. — Никогда такого не ела. Это ж как на праздник.

Я смотрела на неё, боясь спросить.

— Продадим, — кивнула Домна. — В два раза дороже, не меньше.

К вечеру коту стало хуже. Он снова лежал на тряпочке, рана на боку загноилась и выглядела совсем плохо. Я, испытывая странную нежность и жалость, не свойственную мне, и не глядя на страшную рану на боку, присела и стала гладить кота по голове - приговаривая. — У другой кошечки боли, у собачки боли, а у Васеньки не боли! Кот приоткрыл один глаз, мурлыкнул и расслабившись заснул. Я же продолжала наглаживать его, и говорила, говорила шопотом свою говорку, которую мне зачастую еще мама рассказывала, когда я в очередной раз разбивала коленку. Домна заинтересовавшись, что это я там такое приговариваю, присела рядом. — Да ты лечить умеешь, — почему-то тоже шопотом спросила Домна. — Я не умею, но по-че-му-то мне его очень жалко. Хо-ро-ший котик! Домна только внимательно посмотрела на меня и ничего не сказала. ____________________________________ Девочки, если вы дочитали до этой главы! Значит вы молодцы!))))

26

На следующий день мы снова пошли на базар. Домна заняла своё место в травяном ряду, а я — подальше, в самом конце хозяйственного, чтобы не попасться на глаза торговцу рыбой. Рыба лежала на чистой тряпице, пахла дымом и лесом.

Люди подходили, нюхали, спрашивали. Я молчала, кивала, показывала на пальцах — мол пять копеек за штуку — в два раза дороже свежей. Покупали не сразу, но ближе к вечеру обе рыбины ушли. Я пересчитала деньги — десять копеек. Хорошо.

Я уже собралась идти к Домне, когда передо мной выросла знакомая фигура Тимофея Павловича. Высокий, плечистый, в длинном тулупе, чёрная борода расчесана.

— Не искал, а нашёл, — сказал он, усмехаясь. — Акулина, верно?

Я опустила голову, прижала руки к груди. Молчу.

— Я не обижу, — сказал он тихо. — Только поговорить надо.

Он взял меня за локоть, повёл к травяному ряду. Я не сопротивлялась — сил не было против мужской хватки. Домна увидела нас издалека, поднялась, лицо напряглось.

— Тимофей Павлович, — сказала она ровно. — Чем обязаны?

— Поговорить надо, — повторил он. — Дело есть.

Он огляделся, нашёл скамейку в стороне, усадил меня. Домна села рядом, положила руку на мою.

— Говорите.

Тимофей Павлович помолчал, собираясь с мыслями.

— Я вдовец, — сказал он. — Жена умерла три года назад. Дочка растёт, малолетка. Нянька нужна, а лучше — жена, хозяйка.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня.

— Акулька ваша — вдова, сирота. Я возьму её за себя. Или в няньки, как она захочет. С барином договорюсь, он мне не откажет.

Домна стиснула мою руку.

— Не надо нам, — сказала она твёрдо. — Барин велел оставить девку при мне. Она мне как сестра.

Тимофей Павлович усмехнулся.

— Сестра, говоришь. А сама её на базар таскаешь, чужим на поругание. Я ей жизнь дам. Дом свой, достаток и хорошее питание.

— Она немая, — отрезала Домна. — Какая из неё нянька?

— Не немая, — тихо сказал Тимофей Павлович. — Я видел, как она с покупателями торгуется. Молчит, но понимает. А ещё я видел, что вы рыбу мою закоптили и продали. В нашей деревне так никто не умеет.

Я замерла. Он видел? Откуда?

— Я много где бывал, — сказал он, будто прочитав мои мысли. — И такое копчение только в городе встречал. Не здешняя она, Акулина ваша. И я хочу знать — кто она.

Домна встала.

— Не отдам, — сказала она. — Барин слово дал. С ним и говорите.

Тимофей Павлович тоже поднялся.

— Поговорю, — сказал он спокойно. — А ты, Акулина, подумай. Не век тебе в нищете жить. А у меня дочка — добрая, тихая. И дом тёплый, и еда всегда есть.

Он поклонился, развернулся и ушёл.

Мы с Домной сидели на скамейке, смотрели ему вслед. Я дрожала. Домна обняла меня.

— Не отдам, — повторила она. — Никому. Ты моя сестра теперь. А с барином я сама поговорю.

— По-че-му он так хо-чет ме-ня заб-рать? — прошептала я.

Домна покачала