Алинкин цветочек - Юлия Серьга

головой.

— Не знаю. Может, для дела ему нужна, а может... Может, он тебя узнал. Ту, другую, что он видит. И эта другая ему зачем-то нужна.

Мы собрали травы с прилавка, и пошли домой. По дороге я оглядывалась, но Тимофей Павлович не появился.

---

Дома Домна поставила чайник, достала хлеб, остатки пирога.

— Не бойся, — сказала она. — Барин нас не отдаст. Он слово держит.

Я кивнула, но на душе было неспокойно.

Вечером, лёжа на своем месте за занавеской, и наглаживая кота, что перебрался лежать ко мне под кровать я думала о том, что сказал Тимофей Павлович. Дом, достаток, еда. И дочка. Зачем он меня зовет? Что ему нужно?

Я вспомнила его слова: «Я вижу сквозь морок».

— Кого он увидел во мне? Ту, какую-то другую? Или просто женщину, которую можно использовать? Ага, просто... Просто немую, убогую сироту! Нет! Не верю, что просто... Кот мурлыкнул и я ощутила от него какую-то волну спокойствия.

Хорошо, будет завтра день, там и буду думать. Я закрыла глаза. В углу за печью возилась Домна, привычно шурша мешочками.

— Спи, — сказала она. — Завтра разберёмся.

Я провалилась в сон, но спала тревожно. Мне снилась рыба, которая плавала в дыму, и чьи-то светлые, внимательные глаза, которые смотрели на меня из темноты.

_______________________

Уважаемые читатели! Если вам нравится история — поставьте звездочку и "отслеживать автора" Вам не сложно, а мне безумно приятно! И силы писать появляются!

27

Я проснулась от того, что нечем дышать.

Сначала показалось — сон. Тяжёлый, липкий, где дым забивает лёгкие, а из темноты смотрят чьи-то злые глаза. Но горло саднило по-настоящему, и слёзы текли сами собой.

Кот метался по мне и хрипло мяукал. Я взяла его на руки и кинулась к Домне.

— Домна! — прохрипела я. Голос вырвался громче, чем обычно, хриплый и отчаянный. — Домна!

Она проснулась сразу, как будто и не спала. Выскочила из-за печки, схватила меня за плечи.

— Собирай свои теплые вещи, а я на улицу посмотрю, что горит.

— Хо-ро-шо, — и бросилась к сундуку.

Сквозь мутное стекло пробивался оранжевый отсвет. Пожар.

Домна метнулась к двери, распахнула. В сени потянуло гарью.

Я собрала в узел все необходимое, схватила кота и накинув на плечи тулуп выскочила следом. Бросила узел под навесом дома и кота сверху посадила.

На улице была беззвездная ночь, очень темно, но сарай — тот самый, где мы коптили рыбу, — горел. Вернее, не горел, а чадил. Было много дыма, и мало огня, а горело именно то место, которое полили какой-то жидкостью.

Угол, который был забит старым сеном примыкал к стене дома, был обложен старыми досками и прелой соломой, той, что мы жгли в печи. Всё это дымило, но не разгоралось — видно, дождь прошедший накануне намочил дерево.

— Сюда! — крикнула Домна, увидев меня, — хватай ведро и поливай.

Я схватила ведро и побежала к кадке, где мы набирали воду для дома, потащила к сараю. Вдвоём мы поливали тлеющие дрова, чадящую солому. Пахло гарью, мокрым деревом, пеплом.

И тут я услышала голоса.

— Ведьмы! — донёсся из темноты тонкий, злой крик. — Ведьмы проклятые!

Я обернулась. У забора, перемахнув через плетень, мелькнули тени. Мальчишки. Трое. Те самые, что обзывались на базаре, что кидались камнями. Старший, тот, что всегда впереди, остановился, крикнул через плечо:

— Губернатор велел ведьм жечь! Чтоб в нашей деревне не жили! И мы будем их жечь! Убирайтесь из нашей деревни! Здесь вам не место!

— Нечисть! — подхватил другой. — Акула-дура и знахарка! Обеих на костёр!

Домна выпрямилась, бросила ведро. Я никогда не видела её такой. Лицо побелело, губы сжались в нитку, глаза метали молнии.

— А ну стоять! — рявкнула она. Голос её прокатился по улице, как удар кнута. Мальчишки замерли на секунду, потом с визгом бросились врассыпную.

— Не подходи! Не подходи, ведьма!

Они скрылись за поворотом, и в темноте снова стало тихо. Только дым ещё тянулся от мокрых дров, да вода капала с крыши.

Домна стояла у сарая, тяжело дыша. Я подошла к ней, взяла за руку.

— До-мна...

— Ничего, — сказала она глухо. — Ничего, Акулька. Не бойся.

Но я видела, как дрожат её руки.

Мы затушили последние угли, раскидали мокрую солому. Сарай уцелел — стена обгорела, но не занялась. Домна долго ходила вокруг, трогала брёвна, качала головой.

— Сыро, — сказала она наконец. — Дождь вчерашний спас. Если б сухо было — и дом бы сгорел, и мы.

Она вернулась в избу, я за ней. Узел я подхватила, однако кота на нем уже не было.

Домна зажгла лучину, поставила чайник. Молчала. Я сидела на лавке, куталась в одеяло, смотрела на её спину.

— До-мна, — позвала я снова. — За что?

Она обернулась. Лицо было спокойное, только глаза — чужие, тёмные.

— За то, что мы другие, — сказала она. — Я — знахарка, ты — немая. И муж у тебя умер. Всегда найдутся те, кому это не нравится.

Она села рядом, взяла меня за руку.

— Кто-то из взрослых натравил. Мальчишки сами б не додумались. Губернатор говорил? Губернатору до нас дела нет. Это кто-то из наших.

— Ти-мо-фей? — прошептала я.

Домна покачала головой.

— Не знаю. Может, он. Может, кто из соседей. Игнат многим должен был, да и я не всем угодила. Травы продаю, кому-то помогают, кому-то — нет. И ты вдова осталась, чужая. Легко обвинить.

Чайник закипел. Домна заварила травы, дала мне кружку.

— Пей. И спать. Завтра к барину пойду. Расскажу всё. Пусть разбирается.

Я взяла кружку, но пить не могла. Руки тряслись.

— А ес-ли... ес-ли они ещё при-дут?

— Не придут, — твёрдо сказала Домна. — Сегодня не вышло. А завтра я с их родителями и барином поговорю.

Она помолчала, потом добавила тихо:

— И ты, Акулька, запомни. Если что — беги. К мачехе, к Мавре, к барину. Но не оставайся здесь одна.

Я смотрела на неё, и страх смешивался с чем-то другим — с холодной злостью. На мальчишек, на тех, кто их научил, на этот мир, где за немоту и бедность можно сгореть на костре.

— Не ос-тав-лю, — сказала я. — Ты одна