Алинкин цветочек - Юлия Серьга

29

Мы вышли на улицу. Весна уже вовсю вступила в свои права. Снег почти растаял, дороги подсохли, и ноги не вязли в грязи, как раньше. Вечерело, по дороге тянулись длинные тени. Где-то вдалеке лаяли собаки, в домах зажигали огни. Никто не видел, как мы шли — две женщины, сгорбленные под тяжестью мешков, с гармонью за спиной. Никто не окликнул, не спросил, куда держим путь.

Только ветер гулял по пустой дороге и кружил пыль в воздухе, словно хотел замести наши следы.

— Куда мы идём? — спросила я, когда деревня осталась далеко позади.

— На делянку, — ответила Домна. — Где Игнат работал. Там мужики живут в бараке. Переночуем, а завтра решим, куда дальше.

Я оглянулась. Дома нашего уже не было видно, а впереди черная стена леса да поле по бокам. Дорога вела в темноту.

— Гармонь оставим мужикам, — добавила Домна. — Пусть помнят Игната. Да и тяжело с ней.

Я кивнула. Гармонь висела за моей спиной, тянула плечи, но я не жаловалась. Память — она тяжёлая.

Дорога оказалась долгой. Солнце село, стемнело. Луна вышла из-за туч, осветила поле, лес, тропинку, которая вилась между деревьями. Мы шли молча, только ветер шумел в ветках да иногда кричала ночная птица.

— Скоро? — спросила я, когда ноги начали подкашиваться.

— Уже близко, — ответила Домна. — Вон, огни видны.

И правда, впереди, между стволами, мелькали жёлтые точки. Барак.

Мы вышли на поляну. Несколько бревенчатых строений, штабель брёвен, телеги. У большого дома, похожего на солдатскую казарму, горел костёр. Возле него сидели мужики — человек пять, бородатые, уставшие, в тулупах нараспашку.

— Кто такие? — спросил один, поднимаясь нам навстречу.

— Свои, — сказала Домна. — Я — Домна, тетка Игната. А это жена его, Акулина. Пустите переночевать.

Мужики переглянулись. Тот, что поднялся, шагнул ближе, вгляделся в наши лица.

— Домна, говоришь? — Он покачал головой. — Царствие Игнату небесное. Проходите. У печки место есть.

Он посторонился, пропуская нас. Мы вошли в барак. Внутри было душно, пахло кислым, дымом, мужским потом. Вдоль стен стояли нары, в углу — большая теплая печь, которая ещё хранила тепло. Мужики сидели на лавках, чинили снасти, курили самосад. На нас старались не глазеть.

— Садитесь вот здесь, — показал мужик на две лавки у самой печки. — Тут теплее. Есть хотите?

— Спасибо, — ответила Домна. — У нас своё.

Она развязала мешок, достала краюху хлеба, кусок сала, репу. Мы поели молча. Я смотрела на мужиков — грубые, заскорузлые лица, мозолистые руки, кто-то без шапки, кто-то в рваной рубахе. Игнат был таким же.

После ужина мужик, который встретил нас у костра — его звали Егор, — подсел ближе, закурил.

— Домна, — сказал он тихо, чтобы другие не слышали. — Неспокойно у нас. Торговец тот, Тимофей Павлович, настраивал людей. Ходил по деревне, говорил, что ведьмы — зло, что от них только порча. На ваш дом указал. Прикрылся именем губернатора.

Домна сжала мою руку.

— Знаю, — сказала она глухо. — Барин говорил.

— Бежать вам надо, — продолжал Егор. — Переночуйте, а утром — в другую сторону. Туда, где вас не знают.

— Спа-сибо вам, — прошептала я.

Егор посмотрел на меня, удивился, что говорю, но ничего не спросил.

— Спите. Завтра рано вставать.

Он отошёл к своим. Домна развязала мешок, достала одеяла, одно мне, другое себе.

— Ложись, — сказала она.

Мы легли на лавки у печки, укрылись. Усталость навалилась тяжелая, но сон не шёл. В бараке было шумно — мужики не спали, сидели у котелка, курили самосад, разговаривали вполголоса. Я притворилась спящей, но слушала.

— Игната жалко, — сказал один, молодой, с рыжей бородой. — Хороший был мужик. Трезвый — тихий, работящий. А пьяный — ну, всяко бывало.

— Пьяный он и замерз, — отозвался другой, постарше, с сединой в усах. — Не впервой ему было. Но в тот раз — не повезло.

— Не повезло, — согласился третий. — А может, и не просто так. Говорят, тетка, знахарка его, Домна, наговоры делала. А эта жена у него — немая, странная. Соседи говорят, что ведьмы они. Не сажают огород и скотину не держат. Не наши они.

— Типун тебе на язык, — рявкнул Егор. — Домна людей лечит, отварами спасает. Мою жену от лихоманки выходила. А девка немая — она и есть немая. Что с неё взять? Нечего на людей наговаривать.

— А торговец тот, Тимофей Павлович, — не унимался рыжий. — Он что, зря говорил? Он приезжий, ему виднее. Губернатору, говорят, донес. Ведьм, говорит, велено выжигать.

— Тьфу на него, — сплюнул седоусый. — Приезжий он, своего носа не видит. А мы Домну знаем. Она не ведьма. И барин за неё.

— Барин, — хмыкнул кто-то из темноты. — Барину что? Он в усадьбе, ему не страшно. А нам с ведьмами в одной деревне жить — не к добру.

— А ты видел, как она над травами шепчет? — спросил рыжий. — Я видел. Она и над больным водит, шепчет что-то. Не иначе как наговоры.

— Шепчет, потому что молитвы читает, — отрезал Егор. — Лечит — вот и шепчет. Ты бы, Ванька, лучше на себя посмотрел. Сам-то у бабки Феклы, заговор брал, когда скотина болела.

В бараке засмеялись, негромко, но Ванька обиженно замолчал.

— А что делать-то будем? — спросил седоусый. — Ежели губернаторский гонец придёт, нам всем несдобровать. Укрывать ведьм — тоже грех.

— Никого мы не укрываем, — сказал Егор. — Переночуют — и уйдут. А кто донесет — того я сам в лес сведу, дорогу показывать. Поняли?

Мужики молчали. Кто-то закашлял, кто-то поправил дрова в печи.

— Тимофей тот, — снова заговорил седоусый, — не просто так на Домну указал. Сказывали, он хотел Акульку взять за себя. А Домна отказала. Вот он и осерчал.

— Вдова — она вдова, — вздохнул кто-то. — Игнат помер, ей теперь хоть за торговца, хоть за кого. А она — нет. Видно, чует что плохое, или просто переборчивая выискалась.

— Или Домна ей запретила, — вставил Ванька.

Мужики снова замолчали. Только дрова потрескивали