Алинкин цветочек - Юлия Серьга

глазами, в тёплой шали. Волосы седые и уложены аккуратно.

— От Михалыча? — спросила она, не здороваясь.

— От него, — кивнула Домна.

— Проходите.

Внутри было тепло, пахло пирогами и мятой. Баба Кланя — так её назвал смотритель — жестом велела нам садиться за стол. Не спрашивая, кто мы и откуда, поставила миску с похлёбкой, нарезала хлеба и пирог, налила молока.

— Ешьте, — сказала она.

Мы ели молча. Я чувствовала, как тепло разливается по телу, как уходит усталость. Васька напившись молока, свернулся у печки, замурлыкал.

После ужина баба Кланя убрала со стола, пододвинула мне кружку с травяным чаем.

— Ты, — сказала она, глядя на меня. — Останься. А ты, — кивнула Домне, — иди на печь, отдыхай. Нам поговорить надо.

Домна напряглась, хотела возразить, но баба Кланя так посмотрела, что та только вздохнула и полезла на печь.

Я осталась одна напротив старухи. Она долго смотрела на меня, прищурившись.

— На тебе порча, — сказала она наконец. — Или магией ты спрятана от чужих глаз. Морок наложен, чтобы никто не узнал, кто ты на самом деле. Но я вижу сквозь.

Я вздрогнула, вжалась в лавку.

— Не бойся, — баба Кланя махнула рукой. — Я не обижу. Я помочь хочу.

— По-чему? — прошептала я.

— А потому, что несправедливо это. Девка ты молодая, а жизнь у тебя чужая, как краденое платье. Не по тебе она, не твоя она — эта жизнь. Может наказание тебе за прошлое. Может просто опыт чужой отрабатываешь.

—Но я могу немного полечить, чтобы голова яснее стала, чтобы морок ослаб. Но не всё уберу. Ты сама должна свой родовой источник найти, тогда и приступы пройдут. Да и твой товарищ, — махнула она в сторону кота, — тебе наверняка помогает.

— Какой ис-точ-ник?

— Магический. Найдешь свой род, найдёшь и источник, а он снимет с тебя всё лишнее, вернет здоровье и голос. Кот поможет. А пока так.

Она помолчала, потом спросила:

— Плата нужна. Что у тебя есть? — Безоплатно я лечить не могу, так не работает!

Я испугалась. Плата? У меня ничего не было. Монеты были у Домны, а у меня только то, что в мешке. Я полезла в него дрожащими руками, выложила на стол теплое белье — старухина работа, чулки, что связала мне Домна, своё незаконченное вязание на деревянных спицах. И наконец — заколки с розочками, те самые, что мы купили на базаре.

Глаза у бабы Клани загорелись. Она протянула руку, взяла одну заколку — с самой красивой, алой розой, повертела в пальцах.

— Хороша, — сказала она. — Искусная работа. Дорогая.

Она вздохнула, и положила заколку обратно.

— Нет, так не хорошо. Это твое будущее, не мое. Прибери эту.

Я убрала заколку с алой розой. Баба Кланя выбрала другую — с белой, попроще, и спрятала за иконой в углу.

— Я вижу, что ты не из этого времени, — сказала она тихо, чтобы Домна на печи не слышала. — И не из того, где живет женщина, что с тобой идёт. Ты из будущего. Из далёкого будущего.

У меня перехватило дыхание. Никто не говорил мне такого.

— Как вы... — прошептала я.

— Вижу, — баба Кланя коснулась пальцами моего лба, висков. — У меня дар такой. И молитвы особые. Я многое вижу, что другим не дано.

Она отняла руку, вздохнула.

— Могу сказать одно. Если потребуется моя помощь — приходи. Не сейчас. Когда поймешь, что время пришло. По осени приходи. Я отправлю тебя домой.

— До-мой? — выдохнула я.

— Туда, откуда пришла. В твоё время. В твою жизнь. Но только когда сама захочешь и когда поймёшь, что больше тебе здесь нечего делать.

Я смотрела на нее, не веря. Вернуться? Домой? К маме, к Светке, к той жизни, где есть телефон, горячая вода и электричество?

— А До-мна? — спросила я. — Она смо-жет?

— Нет, — покачала головой баба Кланя. — Она из своего времени. Ей туда нельзя. Только ты — чужая здесь. И только ты можешь уйти.

Я замолчала. Оставить Домну одну?

— Не думай сейчас, — сказала баба Кланя. — Всему своё время. А сейчас я помолюсь за тебя, чтобы голова прояснилась, чтобы морок отступил.

Она велела мне лечь на лавку, сама села рядом, положила руки мне на голову. Я закрыла глаза. Баба Кланя зашептала — негромко, мерно, нараспев. Я не понимала слов, но тепло разливалось по телу, наполняя каждую клеточку. Спазм в горле ослабел, будто кто-то разжал невидимую руку. В голове прояснилось — мысли перестали путаться, стали четкими, как раньше

Я вдруг отчётливо вспомнила своё настоящее имя — Алина. Вспомнила маму, её голос, её руки. Вспомнила Светку, колледж, запах ванили из лаборатории. Всё это было там, далеко, но теперь — не как чужой сон, а как часть меня, которую я почти потеряла.

— Всё, — сказала баба Кланя, убирая руки. — Теперь спи. Утром станет легче.

Я открыла глаза, села. В голове было ясно, как никогда.

— Спасибо, — прошептала я. — Вы... вы знаете, как меня зовут на самом деле?

— Знаю, — кивнула баба Кланя. — Но здесь ты Акулина. И пока ты здесь — будь ею. Алина — это имя чужое здесь.

Она поднялась, достала из сундука варежки.

— А это тебе подарок. Кроличьи, тёплые. Согреют в любую стужу. Вылечат любую болезнь, которую можно вылечить.

Я взяла варежки, погладила мягкий мех.

— Спа-си-бо, — прошептала я.

— Иди спи, — баба Кланя махнула рукой в сторону лавки, где уже лежала постель. —

Я еще молитвы почитаю.

Я легла, укрылась одеялом. Домна на печи уже посапывала. Баба Кланя зажгла лампадку перед иконой, зашептала — тихо, монотонно, непонятные слова. Я не вслушивалась, только смотрела на огонек, на ее склоненную голову. И вдруг почувствовала, как внутри отпускает. Будто кто-то разжал спазм, который душил меня всё это время.

Глаза закрылись сами. Сквозь дремоту я услышала:

— Утром проснетесь, идите строго на север. Левее от восходящего солнца. Поняла?

— По-ня-ла, — прошептала я.

И я провалилась в сон.

33

Проснулась я от тишины. Не от той, когда всё замерло, а от особенной — утренней, деревенской, когда петухи ещё не