Алинкин цветочек - Юлия Серьга

удар ножом.

— Держи его, — сказала она. — Сейчас буду промывать. А потом зашью.

Я взяла мужчину за руку. Он дёрнулся, застонал громче, но не очнулся. Домна лила на рану отвар из трав, что заварила еще дома, а сейчас развела теплой водой. Пахло горько, резко. Потом она приложила тряпицу.

— Держи, — велела она. Я приложила руку к ране и сидела не дыша. Пока Домна доставала свое рукоделие. Далее, что-то бормоча себе под нос, она начала стягивать края раны и крупными стежками штопать ее.

— Теперь кровь остановится, и останется только ждать, — сказала она, вытирая руки. — Если выживет — хорошо. Если нет...

Она не договорила и развела в сторону руками

Я сидела рядом с раненым, смотрела на его бледное лицо, на тёмные ресницы. Кто он? Откуда? И почему мы нашли его именно здесь? Значит разбойники какие - то шныряют поблизости?

Печь гудела, в избушке становилось теплее. Мужчина дышал тяжело, но ровно. Домна заварила отвар, протянула мне кружку.

— Пей, — сказала. — Нам силы тоже нужны.

Я пила, глядя на огонь. За стеной шумел лес, где-то кричала птица. А здесь, рядом со мной в тепле, лежал чужой человек, и от этого избушка казалась ещё меньше, ещё теснее.

36

Три дня мы не выходили из избушки.

Домна ухаживала за раненым как заправская знахарка — меняла повязки, поила через силу отварами, шептала что-то над отварами. А я сидела рядом, протирала его тело тряпицей, смоченной в отваре из трав. Домна сказала, что так спадет жар и уйдет воспаление.

— Ты осторожно, — наставляла она. — Не нажимай сильно, ему и так досталось.

Я кивала и водила тряпкой по его груди, по рукам, по лицу. Кожа была горячей и влажной.

На второй день я заметила, что смотрю на него дольше, чем нужно. Он был красив — даже бледный, даже с закрытыми глазами. Темные волосы падали на лоб, ресницы длинные, губы сухие, но правильной формы.

— Кто он, как ты думаешь? — спросила я у Домны, когда мы ужинали — на ужин у нас были последние сухари с полки, репа и травяной чай.

— Не знаю, — ответила она, глядя на него. — Но одет богато. Может, из купцов, может, из дворян. Руки ухоженные, грубой работы не знают.

Я посмотрела на его руку с длинными пальцами и ухоженными ногтями.

— Может, его ищут.

— Может, — кивнула Домна. — А может, и нет.

На третий день у нас кончилась еда. Домна посмотрела на мешок из под сухарей, и вздохнула.

— Надо идти в деревню. Я знаю, что недалеко в сторону восхода солнца есть деревня Жемковка. Я куплю нам хлеба, и что смогу. И ему одежду надо — сюртук весь в крови, рубаха порвана, сменить бы ему все.

— А как же он? — спросила я.

— Ты останешься. Если очнется — напоишь отваром. Вон, кувшин стоит.

Она натянула тулуп, взяла мешочек с монетами — теми, что дал барин.

— Я быстро. К вечеру вернусь.

— Осторожно, — сказала я.

Домна кивнула и ушла.

---

Я осталась одна с раненым. В избушке было тихо, только печь, с утра затопленная Домной потрескивала, да ветер гулял за стеной. Я села рядом, поправила на нем одеяло.

И тут он открыл глаза.

Сначала я не поняла — показалось. Но он смотрел на меня мутными со сна глазами.

— Пить, — прошептал он. Голос был хриплый, слабый.

— Сейчас, — я подхватила кружку с отваром, приподняла его голову, поднесла к губам.

Он отпил немного, откинулся на подушку — подушкой служил мой свёрнутый тулуп.

— Где я? — спросил он, оглядываясь.

— В лесной избушке, — ответила я. — Мы с сестрой нашли вас у реки. Вы были ранены, и без сознания.

— Вы? — он попытался приподняться, но застонал, схватился за бок.

— Лежите, — я осторожно нажала ему на плечо. — Нельзя вам вставать.

Он послушно опустился, но глаза не закрывал.

— Как долго я здесь?

— Третий день.

Он помолчал, потом сказал:

— Меня должны искать. Мои люди.

— Я никого не видела, — ответила я. — Здесь только лес, да звери. И никого из людей.

Он смотрел на меня долго, будто пытался понять, не вру ли я. Потом выдохнул:

— Воды ещё.

Я поднесла кружку. Он выпил всё до дна, потом закрыл глаза.

— Не уходи, — прошептал он.

— Я здесь, — ответила я.

Он уснул.

Я сидела рядом, смотрела на его лицо, на темные ресницы, на челку, что лежала на высоком лбу. Он мне нравился — я не могла этого отрицать. Не так, как Игнат, не как Петя из прошлой жизни. По-другому. Будто что-то, что тянуло меня к нему, будто я знала его раньше, хотя видела впервые.

Так прошло ещё какое-то время. Я принесла воды, натаскала дров из-под навеса, чтобы был запас. И присела снова. Мужчине становилось явно хуже. Он метался по импровизированной подушке, стонал, лицо горело. Явно жар. А через какое-то время он свернулся в клубок и затрясся от холода. Я во время приступа жара протирала его мокрой тряпицей, а во время лихорадки укрывала и подкладывала дрова в печь, чтобы было потеплее. И когда я уже металась по избушке в поисках выхода из ситуации, не понимая, что же я такого должна сделать, чтобы ему стало полегче, я вдруг вспомнила.

Я вспомнила, как вылечила кота, как гладила его по голове и читала присказку, что ещё моя мама мне читала в прошлой жизни. «У кошечки боли, у собачки боли, а у этого… — я замялась, — милого человека — не боли».

Я села рядом, взяла его горячую ладонь в свои руки и начала говорить. Говорила, говорила, говорила — вытирала пот, поправляла одеяло, открывала и закрывала его. И снова говорила эти слова, как заклинание. А потом вспомнила про «лечебные» варежки бабы Клани. И в очередной приступ лихорадки надела их ему на руки.

Когда солнце уже клонилось к закату, мужчине стало легче. Он задышал спокойнее, перестал трястись и уснул по-настоящему — глубоко, без стонов. Я на трясущихся ногах добралась до соседней лавки и упала на неё, даже не укрывшись.