Алинкин цветочек - Юлия Серьга

Засуетились. Молодой парень выбежал наружу, начал рубить ветки. Семён помог Сергею подняться, тот застонал.

— Акулина, — позвал он, глядя на меня. — Подойдите.

Я подошла. Он взял меня за руку.

— Спасибо вам. Не знаю, как отблагодарить. Вы спасли мне жизнь.

— Вы бы и сами выжили, — ответила я, чувствуя, как горло сжимается.

— Не выжил бы, — он покачал головой. — Я это знаю.

Он хотел сказать ещё что-то, но Семён уже вносил носилки, торопил.

— Барин, надо спешить, до темноты на тракт выйти надобно нам.

Сергея уложили, накрыли тулупом. Черноволосый парень и Семён подхватили носилки.

— Прощайте, Акулина, — сказал Сергей уже с порога. — Надеюсь, мы ещё увидимся.

— Прощайте, — прошептала я.

Они вышли. Дверь закрылась.

Я стояла посреди избушки, смотрела на пустую лавку, где он лежал. Ещё минуту назад здесь был он, его голос, его глаза. А теперь — только запах отвара и вареной репы.

— Акулька, — позвала Домна. — Ты чего?

— Ничего, — ответила я. — Просто... он ушёл.

— Ушёл, — кивнула Домна. — Так надо. Он из другого круга, ему не до нас.

Я знала. Я понимала. Но внутри всё болело.

Мы легли спать. Я лежала на своей лавке, смотрела в потолок и думала: «Он ищет свою невесту. И я ему точно не могу понравиться — простая крестьянка, вдова. Ему принцесса нужна, чтобы правила и чтобы с дарами была. Что я о себе возомнила?»

Но сердце не слушалось. Оно помнило, как он смотрел на меня, как улыбался, как назвал меня «необычной».

— Спи, — словно почувствовав мои метания, сказала Домна. — Завтра дальше пойдем.

Я закрыла глаза. За стеной шумел лес. Где-то далеко, на тракте, уезжала карета, увозя его в Москву, в его жизнь, в которой мне не было места.

— Прощай, Сергей, — прошептала я.

И заплакала тихо, чтобы Домна не слышала.

40

Утром мы проснулись с первыми птицами. Домна разбудила меня, когда за окном только начинало сереть.

— Вставай, — сказала она. — Пора.

Я села на лавке. Печь остыла, в избушке было зябко. Лавка, где лежал Сергей, пустовала, и от этого казалось, что дом стал меньше и тише. Я невольно провела рукой по тому месту, где ещё вчера была его подушка. Домна заметила, но ничего не сказала.

Мы собрали мешки — свои одеяла, остатки еды, травы. Домна подмела пол, прикрыла дверь. Я оглянулась в последний раз.

— Идем, — позвала Домна.

Мы вышли.

Лес встретил нас утренней прохладой. Птицы пели, где-то стучал дятел. Мы шли молча, каждая думала о своём. Я думала о Сергее — о его глазах, о том, как он улыбался, когда я рассказывала ему сказку. Домна, наверное, с свою очередь думала о том, что нас ждёт впереди.

К полудню лес стал редеть, потянулись поля — ещё не распаханные, но уже с зелёными всходами, с молодой травой. Ветер гулял по полю свободно, играя редкими пучками прошлогодней травы. Солнце припекало, и я сняла платок, подставила лицо теплу. Вдалеке виднелись крыши.

— Балашейка, — сказала Домна, останавливаясь.

Село оказалось крупным — не то что Ратовка или Жемковка. Дома стояли добротные, с резными наличниками, некоторые даже в два этажа. Улицы были широкие, утрамбованные, без привычной грязи. На выгоне паслись коровы, куры копошились в пыли, где-то блеяли овцы.

— Нам нужен председатель, — сказала Домна. — Куликов Николай Иванович.

Мы прошли немного и увидели мальчишек — человек пять, от семи до двенадцати лет. Они гоняли тряпичный мяч, кричали, спорили. Самый старший, в картузе набекрень, остановился, увидев нас.

— Эй, — окликнула Домна. — Где дом председателя?

Мальчишка оглядел нас с ног до головы — грязные тулупы, усталые лица — и усмехнулся.

— А вам зачем? — спросил он.

— Дело есть, — твёрдо ответила Домна. — От нашего барина.

— А, ну тогда, — он махнул рукой вдоль улицы. — Идите вон туда, вдоль по улице. Увидите дом — пятистенок, большой, с зелёными ставнями. Это его. Мимо не пройдете.

— Спасибо, — кивнула Домна.

Мы пошли. Мальчишки проводили нас любопытными взглядами, но ничего не крикнули вслед. Я вздохнула с облегчением — здесь нас не знали. Никто не кричал «Акула-дура».

Дом и правда оказался большим — бревенчатым, с резным крыльцом, с двором, заставленным телегами и санями. Ставни были зелёными, свежевыкрашенными. За забором мычала корова, кудахтали куры, лаяла собака.

Домна постучала. Дверь открыла женщина — полная, в темном платье, с усталым лицом. Волосы ее были собраны в узел, передник застиран до дыр.

— Вам кого? — спросила она, оглядывая нас.

— Николая Ивановича, — сказала Домна. — Мы от нашего барина. Велено передать, чтобы он нас приютил.

Женщина оглядела нас ещё раз, вздохнула.

— Проходите. Он в горнице.

Мы вошли. Внутри было тесно — везде дети, от мала до велика. Младший, года два, сидел на полу, играл деревянной лошадкой, двое постарше возились у печи, ещё двое сидели за столом, писали что-то на дощечках. Все пятеро — и все мал мала меньше.

— Николай Иванович, — позвала женщина, переступая через лошадку. — К вам гости.

Из горницы вышел мужчина — лет сорока, коренастый, с окладистой бородой, в простой рубахе, подпоясанной ремнем. Руки его были мозолистыми, лицо загорелым. Он оглядел нас, кивнул.

— От барина, говорите?

— Да, — Домна протянула записку. — Велел передать.

Николай Иванович прочитал, покачал головой.

— Тесно у нас, сами видите. — Он обвел рукой горницу. — Жена, пятеро детей, скотина во дворе. Спать негде. Но раз ваш барин попросил — найдём место, а там посмотрим, может найдем вам избу какую.

Он посмотрел на меня, на Домну, вздохнул.

— Проходите в горницу. Там две лавки свободные. Поживете пока там.

— Спасибо, — сказала Домна.

Мы прошли в горницу. Это была небольшая комната с печью, с образами в углу, с длинным столом. Две лавки у окна — наши. Я опустила мешок, села. За стеной слышались голоса — дети спорили, кто будет спать на печи, женщина гремела чугунами.

— Тесно, — сказала Домна, садясь рядом.

— Зато тепло, — ответила я.

Мы помолчали. За окном садилось солнце, в комнате становилось темно. Где-то залаяла собака, замычала корова — скотину загоняли во