Алинкин цветочек - Юлия Серьга

закуталась в тулуп и зыркала по сторонам, как пойманная птица. Вокруг сновали люди, многие поглядывали в нашу сторону. Я выставила овощи на видное место — Капуста, репа, морковь, лук — и приготовилась торговать.

Первая покупательница подошла сразу — дородная баба с корзиной, в шерстяной вязаной шали.

— Почем капуста? — спросила она, перебирая вилки.

— Два рубля за мешок, — ответила я, стараясь говорить тихо и быстро, не поднимая глаз.

— Дорого, — буркнула баба и пошла дальше.

— Не дорого, очень хорошая капуста, — сказала я ей вслед, но она не обернулась.

Второй подошёл мужик в картузе, взял репу, спросил:

— Почем?

— Три копейки за мешок, — ответила я, называя цену, какую велела Арина.

— Давай две, — начал торговаться.

— Две с половиной, — я уже привыкла к такому. — Хорошая репа, прошлогодняя, но крепкая еще.

Он подумал, бросил монеты, забрал репу. Дело пошло.

Торговля шла вяло. Репу, из-за цены, разобрали сразу. Капусту разобрали к полудню, да и то не всю. Морковь взяли с удовольствием — она была ещё сочная, сладкая. Лук расходился не шатко не валко. Я сидела на телеге, пересчитывала медяки, изредка бросая взгляд в сторону рыбных рядов.

И вдруг я его увидела.

Тимофей Павлович стоял в рыбном ряду, как обычно. Высокий, плечистый, в длинном сюртуке, чёрная борода расчесана. Он разговаривал с покупателем, взвешивал рыбу, улыбался, показывал товар. Его прилавок был заставлен корзинами — в одной крупная щука, в другой караси, в третьей стерлядь. Подошли ещё двое мужчин, он заговорил с ними, громко, оживленно.

Я вжалась в телегу, натянула платок на лоб, почти закрыла глаза. Сердце стучало так сильно, что казалось, его слышно на всю ярмарку. «Только бы не подошёл, — молила я. — Только бы не заметил».

Продавец рядом, торгующий глиняными горшками, глянул на меня с любопытством.

— Ты чего, девка, бледная? Хвороваешь?

— Нет, я здорова, — ответила я, и отвернулась.

— Ну, смотри, — он пожал плечами и отвернулся.

Я сидела, боялась пошевелиться. Каждая минута тянулась как час. Но Тимофей Павлович не подошёл. Он закончил с покупателем, ушёл в другую сторону — видимо, за каким-то товаром. Я выдохнула.

Через некоторое время вернулся Дмитрий — весь сияющий, с новой уздечкой и удилами в руках.

— Продала? — спросил он, забираясь в телегу.

— Продала, — ответила я дрожащим голосом.

— Чего ты бледная? — он нахмурился, глядя на меня.

— Устала, — соврала я. — Много народу, шумно.

— Ничего, скоро поедем домой, — он развернул лошадь.

Мы собрали остатки товара, Дмитрий пересчитал выручку, кивнул довольно.

— Неплохо. Мать будет довольна.

Я посмотрела на рыбный ряд, где уже не было видно Тимофея Павловича. В душе боролись страх и облегчение.

— Ты чего всё туда смотришь? — спросил Дмитрий, трогая вожжи.

— Да так, — ответила я. — Просто.

Телега покатилась по дороге прочь от ярмарки. Шум стихал, толпа оставалась позади. Я оглянулась ещё раз — площадь кипела народом, пестрой, шумной, чужой. А где-то там, среди этой толпы, бродит наш с Домной враг.

44 Письмо

Прошло несколько дней. Мы с Домной работали не разгибая спины — кормили скотину, стирали, готовили, убирали. Я ходила на уроки к Петру Ивановичу, училась писать и читать, учила географию 19 века и начальную математику.

Жизнь входила в колею. Я почти перестала бояться.

Но однажды, под вечер, в дверь резко и сильно постучали постучали. Николай Иванович открыл. На пороге стоял гонец — загнанный, грязный, с мокрым лицом.

— Вам письмо, — сказал он, протягивая бумагу. — От барина из Заборовки.

Николай Иванович взял письмо, развернул. Читал долго, лицо его темнело с каждой строкой.

— Что там? — спросила Арина, вытирая руки о передник.

Николай Иванович не ответил. Он повернулся к нам с Домной.

— Собирайтесь, — сказал глухо. — Немедленно.

У меня похолодело внутри.

— Что случилось? — спросила Домна.

— Барин пишет, — сказал Николай Иванович, — что торговец тот, Тимофей Павлович, был у него. Предупредил, что за ложь губернатору о том, что ведьм сожгли, да они внезапно нашлись, полагается повешение. И что скоро приедут гонцы от губернатора в Балашейку, искать ведьм.

— Но нас же никто не видел! — воскликнула Домна. — Как торговец мог узнать!

Я сидела опустив голову, — Видел он меня на ярмарке, наверное — тихо проговорила я.

— Да зачем же ты поперлась-то, на ту ярмарку, — Николай Иванович в гневе аж затряс головой.

Арина заплакала и проговорила, — Я ее отправила овощи продавать.

— Все бабы дуры! — припечатал он. — Скоро здесь будут гонцы, вас тут не должны найти.

Дети притихли, глядя на нас большими глазами. Самый младший, Ванятка, полез ко мне на руки, я взяла его, прижала.

— Куда нам идти? — спросила я.

— В лес, в Ташань, — ответил Николай Иванович. — Там есть охотничья избушка. Схоронитесь там. А потом двигайтесь в Алакаевку. Тамошний барин, Алакаев, образованный и продвинутый. Он поможет прятаться от гонцов.

Домна уже собирала мешки — наши одеяла, остатки еды с ужина, свои травы. Арина, чувствуя свою вину, рыдала, обнимала нас, крестила. Дети жались к матери.

— Возьмите хлеба, — причитала Арина. — И сала. И соли.

— Хватит, хватит, — остановила её Домна. — Алакаевка недалеко, за день дойдем.

— Может останетесь, — шептала Арина. — Может, пронесёт?

— Не пронесёт, их видели соседи — твёрдо сказал Николай Иванович. — Им надо уходить. Сейчас.

Мы нацепили свои тулупы — старые, уже грязные, но единственно тёплые вещи, так как ночью ещё было зябко, особенно в лесу.

Дмитрия отправили проводить нас до лесной избушки.

— Я дорогу знаю, — сказал он. — И Мохту возьму. С собакой в лесу спокойнее.

Мохта — большая черная дворняга — виляла хвостом, будто понимала, что ей предстоит важное дело.

Мы вышли со двора. На крыльце стояла Арина с детьми. Младший Ванятка плакал, тянул ко мне ручонки.

— Прощайте, — сказала я.

— Прощайте, — ответила Арина.

Мы пошли по ночной дороге в лес. Только собаки изредка перебрехивались по деревне.

Дорога в Ташань вела через поле, а потом по лесной тропинке. Дмитрий шёл впереди с Мохтой, мы с Домной — следом.