Алинкин цветочек - Юлия Серьга

А впереди дорога становилась всё шире, всё торнее. Под ногами уже не хрустел валежник, а стелилась мягкая тропа, выложенная кем-то заботливым. И тишина. Такая тишина, что слышно было, как падает с ветки прошлогодний лист.

— Диво дивное, — сказала Домна, крестясь. — Никогда такого не видела. Лес сам расступается перед нами.

— Как в сказке, — ответила я.

Домна посмотрела на меня внимательным взглядом, но ничего не сказала. Мы шли дальше.

Лес постепенно менялся. Вместо ельника и берёз начали попадаться старые дубы, могучие, в два обхвата, с раскидистыми кронами. Под ногами вместо мха и прелых листьев вилась трава — зелёная, мягкая, как ковёр. Пахло цветами, хотя я их ещё не видела.

— Тропа торная, — заметила Домна. — Кто-то здесь часто ходит.

— Ну вот видишь, а ты боялась, — с облегчением выдохнула я. — Здесь и люди ходят.

А потом чаща расступилась в последний раз, и мы вышли на простор.

Перед нами, на невысоком холме, стояла усадьба. Небольшая, крепкая, с колоннами и мезонином. Фасад облупился, кое-где виднелись следы запустения, хотя окна были целы и крыша держалась. Вокруг простирался старый парк, заросший, но ещё помнивший о своём величии. Дорожки скрылись под травой, фонтаны бездействовали, однако в целом усадьба выглядела так, словно в ней до сих пор теплилась жизнь.

И вдруг из кустов выскочил кот. Серый, облезлый, с жёлтыми глазами. Он громко замяукал, бросился к моим ногам, начал тереться.

— Васька! — я не поверила своим глазам. — Васька, ты откуда?

Кот мяукал, не умолкая, будто рассказывал, как долго он нас ждал.

47 Василий Петрович

— Наш кот? — удивилась Домна. — Но как он здесь оказался? Мы же его в лесу потеряли, когда к бабе Клане шли.

— Не знаю, — ответила я. — Но он явно нас встречает.

Васька побежал вперед, к крыльцу, оглянулся, мяукнул — мол, за мной.

Мы пошли за ним.

Дверь открылась, и на пороге появились двое — старичок и старушка. Старичок был сухонький, с длинной седой бородой, в руках держал вилы. Старушка — кругленькая, в переднике, вооружённая скалкой.

— А ну стой! — крикнул старичок. — Кто такие? Чего по чужой земле ходите?

Кот подбежал к старикам, замяукал громко и требовательно. Потом вернулся ко мне, потерся о ноги, и снова побежал к ним.

Старушка опустила скалку, прищурилась.

— Василий Петрович, — сказала она, обращаясь к коту так, словно перед ней стоял человек. — Это что ж, хозяйка изволила вернуться?

Кот громко и отчётливо мяукнул — будто сказал «да».

Старичок тоже опустил вилы.

— И впрямь, — пробормотал он, вглядываясь в меня. — Барышня... Ольга Сергеевна? Вы ли?

Я растерянно переглянулась с Домной.

— Меня Акулиной зовут, — сказала я. — Мы идём в Алакаевку, да сбились с пути. Лес вывел нас к вам.

Старики переглянулись. Потом старушка широко улыбнулась, замахала руками.

— Проходите, проходите, родные! Видать, неспроста вас лес привел. Уж больно вы похожи на нашу барышню. А Василий Петрович чужих не признаёт.

Она отступила, пропуская нас в дом.

Внутри усадьба выглядела запущенной, однако при этом оставалась жилой. Мебель здесь была старинной, с изящными резными ножками, слегка запылённой. На стенах висели портреты в тяжёлых рамах, а в углах стояли крупные цветы в деревянных кадках. В воздухе витал густой аромат пчелиного воска и сушёных трав, смешанный с едва уловимой сыростью старого дома. Пол, выложенный потемневшим паркетом, поскрипывал под ногами, а на массивном столе в гостиной лежала вязаная салфетка.

Старичок — Елисей — поклонился и ушёл.

Старушка проводила нас в столовую, усадила за стол.

— Меня Прасковьей зовут, — сказала она. — А мужа — Елисей. Мы при доме приставлены, за порядком следим, пока хозяев нет. А хозяев давно уже нет. Барин с барыней погибли, а барышня пропала малолеткой. Вот и живём одни, с котом.

Она поставила на стол хлеб, квас, соленые огурцы, миску с кашей.

— Простите, родимые, — сказала она виновато. — Припасы скудные, нечем вас как следует угостить. Старые мы, хозяйство не ведем, только за домом приглядываем.

— Что вы, — сказала Домна, которая всё это время только глаза таращила. — Мы и такому рады. Сами последнее время все репу ели.

Прасковья вздохнула, перекрестилась.

— Репа — тоже еда. Но барышню бы… ох, если бы барышня нашлась, мы бы пир горой устроили.

Я посмотрела на портреты на стенах. На одном была изображена девочка с тёмными волосами и карими глазами-вишнями. Я замерла. Она была похожа на меня — ту, которую я видела в отражении зеркала в своем далеком будущем. Те же глаза, тот же овал лица. На фотографиях из детского сада я выглядела именно так.

— Прасковья, — позвала я. — Кто это на портрете?

— А это наша барышня, Ольга Сергеевна, — ответила старушка. — В пяти годах писана. Как раз перед тем, как она пропала. Ох, горе-то какое…

Я хотела спросить ещё, но вдруг усталость навалилась всей тяжестью. Глаза слипались, голова клонилась к столу.

— Умаялись вы, — заметила Прасковья. — Елисей, готовь гостевые комнаты. Разговоры потом, а сейчас спать.

Домна кивнула, тоже клевала носом.

Старики проводили нас наверх, показали чистые комнаты с застеленными постелями. Мы не спорили, не говорили ни слова. Разделись, легли.

Я закрыла глаза. Сквозь дремоту слышала, как внизу тихо переговариваются Прасковья с Елисеем, как мурлычет Васька. Пахло старым деревом и лавандой.

— Домна, — прошептала я.

— Мм?

— Не случайно лес нас привел сюда.

— Знаю, — ответила она. — Спи.

Я уснула.

48 История

Я проснулась оттого, что кто-то тихо возился за дверью. Сквозь дремоту слышались приглушённые голоса, звон посуды, шарканье мягких тапок по половицам. Открыла глаза — в комнате было светло, солнечные лучи пробивались сквозь кружевные занавески, оставляя причудливые тени на старом паркете.

Я лежала, смотрела в высокий потолок с лепниной и не верила, что это не сон. Мягкая перина, пуховая подушка, тонкая льняная простыня — после жёстких лавок и