Алинкин цветочек - Юлия Серьга

class="p1">— Домна, — позвала я, когда мы снова двинулись в путь.

— Что?

— А ты не боишься, что нас в усадьбе совсем там не ждут, и увидев, таких красивых, погонят прочь!

Она усмехнулась.

— Боюсь, Акулька. Но мы с тобой уже столько прошли — и ничего. Пройдем и это.

Я взяла её за руку. Мы шли по лесной тропе, и настроение было прекрасное. Я даже вспомнила какую-то песню из моего будущего и теперь тихонько напевала: — Забирай меня скорей, увози за сто морей….

— Акулька, — сказала Домна.

— Мм?

— А ты чего это бормочешь там?

Я остановилась.

— Песню пою! — улыбнулась я.

— А спой мне эту песню, — Домна тоже остановилась, посмотрела на меня. — Что мы все молча и молча идем, будто в похоронной процессии? Давай песни петь будем.

Я замолчала. Я не смогу спеть сейчас Домне песню из репертуара двухтысячных годов. Я стала вспоминать русские народные песни, но как назло текст ни одной не лез в голову.

Домна увидев как я судорожно пытаюсь припомнить, сказала: — Тогда спой мне ту песню, которую поют там, откуда ты пришла. И тут мне в голову пришла песня которую пела еще моя мама, когда мы с ней по вечерам засиживались, после ужина, в нашей светлой кухне. Пела ее Людмила Зыкина и мне показалось, что для Домны проблемы середины двадцатого века будут ближе, чем песня про побег девки из дома в 18 лет, от группы с названием “Руки вверх”. — Хорошо, — сказала я, — слушай тогда. “Что стоишь качаясь, тонкая рябина Головой склоняясь до самого тына?

А через дорогу, за рекой широкой,

Так же одиноко дуб стоит высокий.

Как бы мне, рябине, к дубу перебраться?

Я б тогда не стала гнуться и качаться.

Тонкими ветвями я б к нему прижалась

И с его листвою день и ночь шепталась.

Но нельзя рябине к дубу перебраться.

Знать, ей, сиротине, век одной качаться,

Знать, ей, сиротине, век одной качаться.”*

— Акулька, — вдруг окликнула Домна, — Песня как будто о тебе, сиротинушке, что не у места родилась. Потом добавила: — Но ты не рябина, корней не отрастила, переберешься куда захочешь.

Я посмотрела на Домну, на ее задумчивый взгляд и посмотрела вперед, на дорогу, уходящую в лес.

— Идём, Домна — сказала я. — Мы обе свое место найдем.

Мы пошли дальше. Солнце поднималось всё выше, птицы пели, и в лесу было тепло и спокойно. Впервые за долгое время я почувствовала, что мое счастливое будущее возможно, несмотря на то, что сейчас нам нет места в этом времени.

_______________________________________ Иван Захарович Суриков (1841–1880) — автор слов стихотворения «Тонкая рябина» («Что стоишь, качаясь…») Стихотворение написано в 1864 году. Впервые напечатано в издании «Стихи И. З. Сурикова» (1865).

Автор мелодии не установлен, песня считается народной. В процессе исполнения в народе немного изменились слова, сократилось количество куплетов, в результате напев стал чище.

46 Чаща

Мы шли и шли. Солнце клонилось к закату, тени становились длиннее, а в лесу начало темнеть. Домна останавливалась, оглядывалась, качала головой.

— Не туда мы, Акулька, — сказала она в который раз. — Должны были уже выйти к деревням, а тут только лес и лес. Свернули мы, видно, не туда.

— Может, ещё не дошли, — ответила я, хотя сама начинала тревожиться.

Лес становился гуще. Деревья росли всё ближе друг к другу, ветви переплетались над головой, закрывая небо. Внизу, между стволами, уже не было тропы — только хруст валежника под ногами да шорох прошлогодней листвы.

— Надо возвращаться, — твёрдо сказала Домна. — Пока не стемнело совсем.

— Сейчас, — я вглядывалась вперёд, туда, где стволы сходились особенно тесно. — Дай посмотреть.

И вдруг я увидела. Между двумя старыми соснами, заваленными буреломом, едва заметно вилась тропа — узкая, почти неразличимая, но я её видела. Ясно, отчётливо, будто кто-то подсветил её изнутри.

— Туда, — сказала я, показывая.

Домна прищурилась.

— Ничего там нет. Сплошная чаща. Ни пройти, ни проехать. Ты, верно, с устатку мерещишь.

— Я вижу, — повторила я. — Домна, я правда вижу тропу.

Она подошла ближе, протянула руку — пальцы уперлись в колючий ельник.

— Нет там ничего, Акулька. Пойдём назад, пока не забрели в самую глухомань.

Но я не могла уйти. Тропа звала меня, будто что-то знакомое, родное, давно забытое.

— Я пойду, — сказала я. — И Домна, я не оставлю тебя тут одну.

— С ума сошла? — Домна схватила меня за руку. — Не пущу! И потянула назад.

— Пойдем Домна, — я заговорила успокаивающим голосом. — Я чувствую, что там есть проход. Если мы совсем заплутаем, то переночуем вон под той елью, и выберемся обратно по своим же следам.

Она смотрела на меня растерянно, но я уже шагнула вперёд. Я видела тропу. Ельник, ещё секунду назад казавшийся непроходимым, словно раздвинулся, пропуская нас. Я ступила на тропу — мягкую, устланную мхом, пахнущую грибами и сыростью.

— Акулька! — крикнула Домна.

Я обернулась. Она стояла на том же месте, смотрела на меня сквозь ветки, которые уже сомкнулись за моей спиной.

— Домна, иди за мной! — крикнула я.

— Не вижу тебя! — донеслось в ответ.

Я протянула руку сквозь колючие лапы. Домна ухватилась, и я потянула её на себя. Сначала она упиралась — боялась, наверное, потом сделала шаг, другой, и вдруг оказалась рядом. Ветки за её спиной сомкнулись, и мы стояли на узкой тропе, а вокруг был лес — такой же густой и враждебный.

— Господи, — выдохнула Домна, оглядываясь. — Как мы отсюда выберемся?

— Не знаю, — честно ответила я. — Но тропа вперед есть. Пошли.

---

Мы пошли дальше. И чем глубже мы уходили, тем удивительнее становилось вокруг.

Сначала тропа была узкой, едва заметной — приходилось раздвигать ветки руками, нагибаться под низко нависшими сучьями. Но постепенно дорога становилась шире. Деревья словно расступались, будто нехотя, а частые кусты раздвигались сами собой, пропуская нас.

— Смотри назад, — прошептала Домна.

Я оглянулась. Там, откуда мы пришли, ветки сомкнулись в непролазную стену. Даже руку не просунуть.

— А направо, — сказала Домна.

Я посмотрела направо