Алинкин цветочек - Юлия Серьга

Ночь была тёмная, луна пряталась за тучи. Я смотрела под ноги, но не видела практически ничего, поэтому часто спотыкалась. Шла и думала о том, как быстро всё рушится. Ещё утром было все спокойно, мы работали, учились, жили. А теперь снова бежим.

— Долго ещё? — спросила Домна.

— Скоро, — ответил Дмитрий. — Вон, видите холм?

Мы вышли на холм. Внизу, в низине, раскинулась Балашейка. Огни в окнах почти не горели — деревня спала. Только редкие отблески свечей, да лучин мерцали в некоторых домах.

— Идём, — сказал Дмитрий.

Мы спустились с холма, вошли в лес. Здесь было темнее, пахло сыростью и мхом. Мохта бежала впереди, иногда оглядывалась, будто проверяла, не отстали ли мы.

— Боишься? — спросила я Дмитрия.

— Нет, — ответил он, но голос его дрожал.

Я взяла его за руку. Он не отдернул.

— Не бойся, — сказала я. — Мы вместе.

Мы шли долго. Ноги вязли в прошлогодней листве, ветки хлестали по лицу. Но я не жаловалась и Домна тихо шла следом за нами. Дмитрий молча вёл нас вперёд.

Наконец впереди показалась избушка — маленькая, бревенчатая, с покосившимся крыльцом. Окна тёмные, дым из трубы не идёт — значит пустует.

— Вот, — сказал Дмитрий. — Здесь.

Он открыл дверь — засов был снаружи. Внутри пахло сухой травой и пылью. Печь холодная, на полках — пустые горшки.

— Ночуйте тут, — сказал Дмитрий. — А я побегу обратно, мамка будет волноваться.

— Спасибо тебе, — сказала Домна.

Он кивнул, кликнул Мохту и вышел. Мы остались вдвоём.

Домна зажгла лучину, огляделась.

— Жить можно, — сказала она. — Печь растопим, будет тепло.

Я села на лавку, сняла тулуп. Усталость навалилась сразу, будто только сейчас я позволила себе её почувствовать.

— Домна, — позвала я.

— Мм?

— А мы когда-нибудь перестанем бегать?

Она помолчала, потом ответила:

— Когда найдём место, где нас не будут искать.

Домна начала растапливать печь, и нервно ходила из угла в угол. Подметала и переставляла посуду.

Я же легла на лавку и закрыла глаза. За стеной шумел лес. Где-то далеко, в Балашейке, спали Арина и её дети. В Заборовке барин все еще переживал о нашей судьбе. А Тимофей Павлович, наверное, уже ехал с гонцами, чтобы найти нас.

— Спокойной ночи, — прошептала я.

— Спокойной, — ответила Домна.

И я уснула.

45 Дорога

Утро встретило нас птичьим гомоном. Я открыла глаза — за окном избушки уже светало, сквозь мутное стекло пробивались первые лучи солнца. Домна спала рядом, свернувшись калачиком под одеялом и тулупом. Я не стала её будить, вышла на крыльцо.

Лес просыпался. Где-то стучал дятел, перекликались синицы, ветер шевелил молодую листву. Воздух был свежим, пахло мокрой корой и прошлогодними листьями, а также молодой листвой и первыми цветами. Я глубоко вдохнула и почувствовала, как страх отступает.

— Выспалась? — раздался голос Домны за спиной.

— Выспалась, — ответила я.

Она вышла, потянулась, огляделась.

— Идти надо. До Алакаевки путь неблизкий.

Мы собрали мешки, проверили, ничего ли не забыли. Домна приоткрыла ворот тулупа, достала из-за пазухи два сложенных листа бумаги.

— Вот, — сказала она. — Письмо от Николая Ивановича и от барина нашего из Заборовки. Николай Иванович сказал передать барину Алакаеву, он сам прочитает и разберётся.

— А если прочитает, да побоится? — спросила я, и мой голос помимо воли дрогнул — у нас есть запасной план?

Домна помолчала, потом ответила:

— Тогда будем искать другое место. Или вернемся в эту избушку. Лес большой, можно найти такую избушку подальше, чтобы никто не нашёл.

Я кивнула. Мысль о том, чтобы жить в лесу, не пугала меня так, как раньше. Я уже привыкла к трудностям. Но всё равно хотелось верить, что Алакаев окажется добрым человеком и примет нас в свою деревню.

— Пошли, — сказала Домна.

Мы закрыли дверь избушки и двинулись на север.

---

Лес постепенно редел. Дорога пошла под уклон, и вскоре мы вышли на большую поляну. Я замерла.

Поляна была залита солнцем. Трава — яркая, зелёная, только-только пробившаяся после зимы. Кое-где уже цвели первые цветы — жёлтые головки мать-и-мачехи, синие перелески, белые звёздочки ветрениц. Пчёлы гудели над ними, собирая первый нектар.

— Красота-то какая, — выдохнула Домна. — Присядем?

Мы скинули тулупы, расстелили их на траве. Солнце припекало по-настоящему — первый раз за эту весну. Я легла на спину, закрыла глаза. Тепло разливалось по телу, усталость уходила.

Домна достала хлеб, сало, репу

— Ешь, — сказала она.

Мы ели молча, да и не о чем было разговаривать. Птицы пели, ветер шумел в вершинах деревьев. Я чувствовала себя почти счастливой — несмотря на всё, что случилось.

— Хорошо, — прошептала я.

— Хорошо, — согласилась Домна.

Мы полежали еще немного. Солнце поднялось выше, стало жарко. Я скинула платок, подставила лицо ветру.

— Акулька, — позвала Домна.

— Мм?

— А что, если мы не пойдём к барину Алакаеву?

Я приподнялась на локте.

— А куда?

— Помнишь, тот торговец, Тимофей Павлович, говорил про усадьбу Заплатиных? Про Ольгу? Недаром он тогда упомянул. Может, там нам лучше попытаться спрятаться?

Я села. Сердце от чего-то забилось быстрее.

— Домна, ты предлагаешь найти имение Ольги?

— А почему нет? — она смотрела на меня спокойно. — Тот купец говорил, что ты похожа на неё. Может, и правда есть какая-то связь. И потом, если мы найдем ту усадьбу, там могут знать что-то о потерянной Ольге, а если признают тебя, то и твоих корнях.

— Но где искать? — спросила я, — Я понятия не имею где находится усадьба Ольги.

— Я знаю, примерно — ответила Домна. — Слышала, что две небольшие деревеньки — Ерёмкино и Алешкино — располагаются недалеко от Алакаевки, на берегу Усы. А усадьба Заплатиных, говорят, где-то между ними. Если не найдём, мы ничего не потеряем, просто пойдём к барину Алакаеву.

Я смотрела на неё, и внутри росла надежда, что удастся начать жить по настоящему. Может нас Ольга Заплатина примет и мы будем работать и жить у нее. Я могу учить деревенских детей грамоте, а Домна травами лечить.

— Идём, — сказала я.

Мы поднялись, накинули тулупы. Солнце уже припекало, но в лесу ещё было прохладно.