Алинкин цветочек - Юлия Серьга

тулупов это казалось неземным блаженством.

— Акулька, просыпайся! — раздался голос Домны из-за двери.

— Сейчас, — ответила я, садясь.

Я оделась, пригладила волосы и вышла в коридор. Домна уже ждала, тоже приодетая — платок повязала по-новому, рубаху переодела из своих запасов.

— Как хорошо здесь — шепнула она. — Это ж барские хоромы.

— Да, — ответила я. — и люди добры к нам. Но Домна, я совсем не уверена, что именно я их Ольга! Я их первый раз вижу, спрочем как и дом, и как все в доме.

Мы спустились вниз. В столовой нас уже ждали. Прасковья хлопотала у стола, Елисей поправлял салфетки. Увидев нас, оба поклонились.

— Доброе утро, сударыни, — сказал Елисей. — Хорошо ли почивали?

— Спасибо, — ответила я, чувствуя себя неловко от такого обращения. — Очень хорошо.

— Прошу к столу, — пригласила Прасковья.

Я взглянула на стол и замерла.

Он ломился от яств. Каша с сухофруктами — распаренная, золотистая, с курагой и изюмом. Творог — в отдельной мисочке, густой, рассыпчатый. Оладьи — пышные, румяные, горкой. Блинчики — тонкие, кружевные, с маслом. А ещё — сливки в глиняном кувшине, мёд в сотах, свежий хлеб, только что испеченный.

У меня перехватило дыхание. В этом мире я никогда не видела такой еды. Репа, сухари, похлёбка из того, что Бог послал — вот что было нашим обычным столом. А здесь...

Слезы навернулись сами собой. Я отвернулась, вытерла глаза рукавом.

— Что с вами, сударыня? — встревожилась Прасковья. — Вам нездоровится?

— Всё хорошо, — прошептала я. — Просто... Давно я такого не ела.

Прасковья и Елисей переглянулись, но ничего не сказали. Только вздохнули.

Мы сели за стол. Домна ела осторожно, маленькими кусочками, будто боялась, что еда исчезнет. Я тоже старалась попробовать всего по немногу, но после первых ложек каши поняла, что больше не могу.

— Спасибо, — сказала я, откладывая ложку. — Я наелась.

— Так мало? — удивился Елисей.

— Мы долго голодали, — ответила Домна. — Желудок отвык от сытной пищи.

Прасковья с сожалением и некой виной покачала головой.

---

После завтрака старики пригласили нас в гостиную. Там было уютно — топился камин, на столике стоял самовар, пахло заваренными травами. Мы сели на мягкие стулья. Прасковья разлила чай, Елисей пододвинул вазочку с вареньем.

— Вы, верно, недоумеваете, — начал Елисей, — почему мы так встретили вас. Почему признали в вас... в вас, — он показал на меня, — сударыня, нашу барышню.

Я молчала. Домна тоже.

— Дело давнее, — продолжил он. — Пятнадцать лет минуло. У нашего хозяина, Семена Григорьевича Заплатина, была дочь, Ольга Семеновна. Пяти лет от роду. Чудное дитя — тёмные кудри, чёрные глаза. Она похожа на вас, только цвет глаз и ресниц не совпадает.

— Но я не… — начала я.

— Позвольте договорить, — мягко перебил Елисей. — На ту пору у Алакаевки был другой хозяин. Человек жестокий, с боевой магией. Государь ему благоволил, он мог делать, что душе угодно. А угодно ему было забрать наши пруды с рыбой да выход к судоходной реке себе обеспечить. Семен Григорьевич — батюшка ваш — противился. Но куда ему с его рунической магией против боевой?

— Он создал артефакт, — подхватила Прасковья. — Такой, чтобы уберег земли Заплатиных от чужаков. Замкнул силы на родовом источнике. Имение наше стало невидимым для чужих глаз. Лес вокруг расступается только перед теми, кто связан с родом кровно. Или кто с разрешения главы прошёл через главные ворота. С той стороны, откуда вы пришли, давно уже не ходил никто. Деревенские ходят с другой стороны.

Я вспомнила вчерашнее — как видела тропу, которую не замечала Домна. Как лес словно расступался передо мной.

— Но, безопасно было только внутри, и когда вышли хозяева за ворота, на них напали разбойники, — продолжил Елисей тихо. — Первый раз предупредили, если по хорошему не перепишут имение на соседа, то не жить роду Заплатиных на земле русской.

Семён Григорьевич успел наложить на дочь заклятье немоты и изменить её внешность. Чтобы не узнали. Была черненькая, а стала беленькой. А чтобы случайно, по детски, не выболтала себе во зло ничего, наложил заклятье немоты, которое должно было пройти через несколько лет. И имя переменил была — Ольга — Оленька, Олька — стала Акулиной, Акулькой. Ольга имя для барыни, а Акулина простонародное имя, чтобы не привлекать внимания.

— Он спрятал вас, — добавила Прасковья, глядя на меня. — Отдал надёжным людям, которые должны были уберечь. А сам... сам с барыней поехали на встречу с губернатором просить защиту и не доехали, больше их никто не видел.

— И вы жили всё это время, не зная, кто вы, — закончил Елисей. — А мы... мы только надеялись, что когда-нибудь вы вернетесь. И вот — вернулись.

Я сидела, смотрела на огонь в камине, и не могла вымолвить ни слова. Домна молчала рядом.

— Но это всё магия, — спохватилась вдруг Прасковья, закрывая рот ладошкой. — А магии, конечно, не существует. Мы просто... старые люди, говорим невесть что.

— Конечно, — кивнул Елисей. — Никакой магии нет. Мы это так, к слову.

Они оба смотрели на меня с надеждой и страхом. Я поняла: они боялись, что я не поверю. Или что я не Ольга и поверю — и тогда им придётся отвечать за разглашение тайны.

— Я... мне нужно подумать, — сказала я.

— Конечно, конечно, — закивала Прасковья. — Отдыхайте. Мы не торопим.

Она поднялась, поправила скатерть.

— А мы пока обедом займёмся. Сегодня у нас уха из стерляди. Вы любите уху, сударыня?

Я не знала. Я никогда не ела стерляди. Но кивнула.

Прасковья и Елисей вышли. Мы остались вдвоём с Домной.

— Акулька, — тихо сказала она. — Ты понимаешь, что это значит? Ты возможно не Акулина. Ты — Ольга Заплатина. Дворянка.

— Я не знаю, — ответила я. — Я ничего не помню. Ни мать, ни отца. Ни этого дома.

— Но кот тебя признал, — сказала Домна. — И лес расступился. И на портрете — ты.

Я замолчала.

Весь день мы бродили по усадьбе. Прасковья показала нам сад — заросший, но ещё хранящий следы былого великолепия. Елисей провёл в библиотеку — много книг, пыльные стеллажи, кожаные корешки,