Алинкин цветочек - Юлия Серьга

— Что-то вспомнили? — тихо спросил Елисей.

— Нет, — я покачала головой. — Но... здесь хорошо.

К вечеру мы сидели в гостиной, пили чай с малиновым вареньем. За окном темнело, в камине потрескивали дрова. Домна задремала в кресле.

— Сударыня, — обратилась ко мне Прасковья. — Мы не станем вас неволить. Вы можете остаться здесь навсегда. Или уйти, когда пожелаете. Но знайте: этот дом всегда ждёт вас.

— Спасибо, — ответила я.

Я смотрела на портрет девушки на стене — на себя маленькую, с тёмными кудрями и серьёзными глазами. И думала о том, что, выбор остаться никем и жить на подать в Алакаевке или остаться здесь на всем готовом не стоит! Даже если я буду отвечать перед Богом за такой обман, я готова рискнуть и быть хоть Ольгой, Хоть Феней. Я устала бегать!

— Спокойной ночи, — сказала я, поднимаясь.

— Спокойной ночи, сударыня, — ответили старики в один голос.

Я поднялась наверх, легла в мягкую постель. За окном пел соловей, внизу тихо переговаривались Прасковья с Елисеем. Васька запрыгнул на кровать, свернулся клубком у ног.

— Ты знаешь, — прошептала я, гладя его. — Ты знаешь, кто я?

Кот замурлыкал громче.

Я закрыла глаза и уснула.

49. Место силы

Я проснулась с первыми лучами солнца, чувствуя, как хорошо я выспалась, какая удобная у меня постель, и как быстро все меняется у меня в жизни. То на лавке приживалкой, то в барских хоромах…

За завтраком Прасковья и Елисей были непривычно молчаливы. Они переглядывались, и в их глазах читалось волнение. Домна тоже чувствовала напряжение, и сидела смотрела в одну точку.

Когда с едой было покончено, Елисей откашлялся и заговорил:

— Барышня... Ольга Семеновна... — он произнёс это имя с трепетом, пробуя его на вкус. — Есть в усадьбе место, о котором мало кто знает. Место Силы. Там, под землёй, бьёт родовой источник Заплатиных. Ваш батюшка, Семён Григорьевич, черпал в нём силы для своих рунных узоров. И... если вы действительно та, кем мы вас считаем, источник должен откликнуться.

— А если нет? — тихо спросила я.

— Тогда вода останется просто водой, — пожала плечами Прасковья. — Но... мы верим, что откликнется. Кот вас признал, лес расступился, портрет — всё одно к одному.

Домна взяла меня за руку, ободряюще сжала.

— Иди, Акулька. То есть... Ольга. Надо проверить.

Мы вышли через заднюю дверь усадьбы. Елисей повёл нас по заросшей тропинке, что вилась между старыми яблонями и кустами дикой смородины. Тропа привела к массивной дубовой двери, врезанной прямо в склон невысокого холма за домом. Дверь была увита плющом, и казалось, что её не открывали много лет. Но когда Елисей отпер замок большим старинным ключом, створка беззвучно открылась, открывая темный провал подвала.

— Прошу, — сказал старик, зажигая фонарь.

Мы спустились по каменным ступеням вниз. Воздух стал прохладным и влажным, пахло сырым камнем и чем-то неуловимым — то ли озоном, то ли мятой, то ли чем-то совершенно нездешним. Ступени кончились, мы оказались в просторном подземном гроте.

И я увидела озеро.

Небольшое, шагов десять в поперечнике, оно было выложено по кругу гладкими серыми камнями — так ровно, что казалось делом не человеческих, а каких-то древних сил. Вода в озере была темной, почти черной, но в глубине ее мерцали золотистые искры, будто крошечные звезды. От воды поднималось легкое свечение, и все вокруг — стены, камни, даже мы сами — было залито этим призрачным, теплым светом.

— Вот он, источник, — прошептал Елисей. — Ступайте, барышня. Мы подождем здесь.

Домна хотела пойти со мной, но Прасковья мягко удержала ее за плечо.

— Не надо. Она сама должна…

Я сделала шаг вперёд. Сердце колотилось где-то в горле. Потом еще шаг. И еще.

Подойдя к самой кромке воды, я опустилась на колени. Камни были теплыми и гладкими, словно нагретыми солнцем, хотя мы были глубоко под землей. Свет, как будто идущий из глубины, манил, и я, повинуясь внезапному порыву, зачерпнула воду ладонями.

Умылась. Тепло разлилось от ладоней по всему телу — мягкое, живое, оно проникало в каждую клеточку, расправляло невидимые узлы, которые сковывали меня все эти долгие месяцы. Горло, все еще сжатое спазмом, вдруг отпустило, и я вдохнула полной грудью — впервые за все время в этом мире. Вдохнула так глубоко, что закружилась голова.

— Ольга Семеновна! — ахнула Прасковья.

Я поднялась с колен и обернулась. Домна смотрела на меня во все глаза. Елисей часто заморгал, будто не веря увиденному.

— Что? — спросила я. И сама удивилась своему голосу — он звучал чисто, звонко, без малейшего намека на хрипоту или заикание.

— Ты... вы... — Домна подошла ближе, протянула руку, коснулась моего лица. — Вы другая стали. Выше ростом будто. И волосы... волосы совсем черные стали. А глаза... глаза как вишни. Как у той девочки на портрете.

Я посмотрела в темную гладь озера. Оттуда на меня глядела я — но не та Акулина, к которой я привыкла за последние недели, а Алина, которой я была в своей прошлой жизни. Это была я настоящая. Черты лица стали тоньше, благороднее, в глазах появилась глубина, которой раньше не было. Я стала... собой.

И вдруг я заметила кота. Васька сидел у самого края воды и деловито вылизывал лапу. Но это был уже не тот облезлый, тощий зверь, что встречал нас на крыльце. Шерсть его лоснилась, серый окрас отливал серебром, а жёлтые глаза сияли, как два маленьких фонаря. Он поднял голову, посмотрел на меня и довольно мяукнул — глубоким, бархатным голосом.

— Василий Петрович! — всплеснула руками Прасковья. — И вас источник излечил!

— Теперь никаких сомнений, — тихо сказал Елисей. И вдруг опустился передо мной на одно колено. — Ольга Семеновна Заплатина. Вы вернулись домой.

— Встаньте, Елисей, — сказала я. Голос звучал спокойно и уверенно. — Пожалуйста, встаньте. Спасибо вам.

Он поднялся, и Прасковья, не выдержав, всхлипнула и бросилась обнимать меня.

— Барышня... Оленька... Дождались мы!

Домна стояла чуть поодаль, и в её глазах я видела сложную бурю чувств — радость пополам с тревогой. Она привыкла называть меня Акулькой, привыкла считать младшей названой сестрой, которую надо оберегать и защищать. А теперь перед ней стояла