Алинкин цветочек - Юлия Серьга

— С соседями, — Иван Иванович помрачнел. — С Алакаевым мы в мире живём, но без радости. Он человек скупой, свою землю бережет, и чужую может прибрать. Крестьяне его не жалуются — но налоги дерёт, работой гонит.

Он помолчал, потом добавил:

— Что же касаемо коптильни, барышня, я завтра же мужиков соберу. Плотники у нас хорошие — кто у того же Алакаева работал, вернулся. Сделаем, как вы велите. Только, — он замялся, — вы бы, барышня, сами показали, как эту рыбу коптить? А то не знаем мы.

— Покажу, — пообещала я. — И научу.

— Ох, — он вдруг широко улыбнулся, и лицо его стало по-детски светлым. — Вот спасибо. А то мужики наши уже заждались, когда хозяйка объявится. В праздности сидеть не привыкли — работать хотят. И землю пахать, и рыбу ловить, и строить.

Он встал, поклонился.

— Не подведем, барышня. Кровь с носу, а коптильню поставим.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время я встретила человека, которому хотелось верить без опаски.

— Иван Иванович, — сказала я, — оставайтесь обедать. Прасковья щей наварила.

Он смутился, покраснел, замахал руками.

— Да что вы, барышня, мне неловко...

— Садитесь, — повторила я. — У нас за столом свои, чужих нет.

Он сел, и за обедом рассказал ещё много — про каждый двор в Алешкино, про мельницу, которую можно отремонтировать, про пасеку, где теперь ни одного улья. В словах его чувствовалась такая доброта и любовь к земле, что я поняла: с ним мы не пропадём.

— Так вы, барышня, — закончил он, — не бойтесь. С Божьей помощью и с нашими руками — всё наладится.

Я кивнула, и на душе стало теплее.

53. Сосед

Утро началось с разговора за завтраком. Я сидела, помешивая чай, и думала о коптильне.

— Барышня, — осторожно сказал Елисей, подавая мне тарелку с блинами. — Вы вчера очень складно с народом говорили. Люди впечатлились. Да только...

— Что только? — я подняла голову.

— Да оброк этот... вы упомянули. А кто его собирать будет? У нас с этим прежде сам барин управлялся. А нынче...

— Нынче сама управлюсь, — твёрдо сказала я. — Иван Иванович поможет.

Прасковья вздохнула, но ничего не сказала.

Я как раз размышляла о том, как лучше устроить печи в старом зернохранилище, когда в дверь постучали. Стук был уверенный, властный — не как у крестьян, что робко скребутся, а как у человека, привыкшего, чтобы ему открывали.

Елисей кинулся к двери. Отворил — и замер.

На пороге стоял мужчина. Лет тридцати, высокий, статный. Волосы темные, аккуратно причесанные, чуть тронутые сединой у висков. Лицо с резкими, точно выточенными чертами — высокий лоб, прямой нос, тонкие губы. Но главное — глаза. Серые, с холодным блеском, они смотрели внимательно, пронзительно, будто читали мысли.

— Фёдор Иванович... — вдруг подобострастно пробормотал Елисей, пятясь. — Здравствуйте, барин... милости просим...

Фёдор Иванович шагнул через порог, не дожидаясь приглашения. Оглядел гостиную, меня, Прасковью, Домну. Взгляд его задержался на мне — и я почувствовала себя так, будто меня раздели догола.

— Здравствуйте, — сказал он. Голос у него был низкий, спокойный, твёрдый. Каждое слово отточено, как у человека, привыкшего изъясняться ясно и властно. — Я, сударыня, ваш сосед. Фёдор Иванович Алакаев. Наслышан, что в усадьбе Заплатиных объявилась наследница.

Я встала. Ноги почему-то дрожали, но я заставила себя выпрямиться.

— Ольга Заплатина, — ответила я. — Приятно познакомиться.

— Взаимно, — он чуть наклонил голову. — Я, знаете ли, смотрю на ваши дела — и они, мягко говоря, идут неважно. Имение запущено, поля пустуют, крестьяне отбились от рук, оброк, говорят, не собран.

Он пристально посмотрел мне в глаза — так, что я не могла отвернуться. Взгляд его словно пригвоздил меня к месту.

— Я, сударыня, человек прямой, — продолжал Алакаев. — И потому перейду сразу к делу. Положение ваше сложное. Без мужской помощи вам не справиться. Я предлагаю вам заключить фиктивный брак.

Я поперхнулась воздухом.

— Что? — выдохнула Прасковья.

— Брак фиктивный, — повторил Алакаев спокойно. — Я беру на себя заботу о вас, о вашем имении. Выплачиваю долги, налаживаю хозяйство. А мне... — он сделал паузу, — мне отходят земли и деревни. И озёра с промысловой рыбой. И выход к судоходной части реки. Взамен вы — под моей защитой, с моим именем. Никто вас не тронет. Уж я позабочусь.

Я молчала. Губы от страха онемели. Кот подбежал и начал тереться об ноги. Я немного расслабилась.

— Нет, — наконец выговорила я. — Спасибо за предложение, но я отказываюсь.

Бровь Алакаева чуть приподнялась.

— Отказываетесь? — переспросил он. — Вы подумали, сударыня? Взвесили все «за» и «против»?

— Я не хочу замуж, — сказала я твердо, хотя голос дрожал. — Фиктивно или нет. Я справлюсь сама.

Алакаев усмехнулся — холодно, одними уголками губ.

— Что ж, — произнес он. — Воля ваша. Но тогда позвольте ознакомить вас с одним обстоятельством.

Он сделал шаг ко мне, и я отступила к стене.

— В тысяча восемьсот двенадцатом году, сударыня, был введён новый налог — десять рублей с каждой души мужского пола, что числится в имении. У вас, смею напомнить, две деревни на балансе. Ерёмкино и Алёшкино. А там, по последним ревизским сказкам, — двести пятнадцать душ..

— Что вы говорите? — выдохнул Елисей.

— А вы не знали? — Алакаев повернулся к нему. — В вашей глуши, видно, новости плохо доходят. Так вот, сударыня, — снова повернулся ко мне, — коли наследница объявилась, то и налог пора выплачивать. И я, как сосед и человек, имеющий вес в губернии, извещу обо всём гражданского губернатора Симбирского уезда Николая Порфирьевича Дубенского. Уверен, он заинтересуется.

У меня внутри всё похолодело.

— Через две недели, — Алакаев посмотрел на часы, что висели на цепочке у него на жилете, — я жду вашего решения. Либо вы соглашаетесь на мое предложение, либо выплачиваете