Алинкин цветочек - Юлия Серьга

налог полностью. А не выплатите — имение отойдет в казну. Земли, деревни, луга, озера — все. И вы останетесь ни с чем в своем старом имении, оно мне не нужно! Будете обслуживать его сами.

Он встал и наклонил голову.

— Всего доброго, сударыня. Надеюсь, вы примете разумное решение.

И вышел. Дверь тихо за ним закрылась.

— Господи, — прошептала Прасковья. — Что же это будет?

Я стояла, прижавшись спиной к стене. Голос Алакаева, спокойный, уверенный, всё ещё звучал в ушах. Хотелось верить ему — и в то же время было страшно.

— Говорят, — прошептал Елисей, — у Федора Ивановича магия менталистов имеется. Может, он вас чем-то... того? Ольга Семеновна, а может, и взаправду за него пойти? Трудно нам с ним тягаться-то будет.

— Он хороший хозяйственник, — подхватила Прасковья. — Как стукнет кулаком по столу — все по струнке ходят. Часто отсутствует, но всё в его имении работает как часы. Староват только он для вас, Оленька...

— Стукнет кулаком, — перебила я. — Не надо мне никаких мужей с кулаками. Хватит, натерпелась, насвадьбилась по принуждению.

Елисей отвел глаза.

— А делать-то что? — прошептал он. — Не уплатим мы налоги — Деревеньками, с лесом и лугами и озёрами заберут в уплату долга. А как же место силы родовое?

Прасковья всхлипнула.

— Мы с тобой, Елисей, тогда и вовсе без крыши над головой останемся. Кому мы старые нужны?

— Мне нужны, — сказала я. Голос мой прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала. — А в остальном... я пока не знаю, что делать.

54. Воспоминание

Вечером, когда Прасковья и Елисей ушли по своим делам, ко мне подошла Домна. Села рядом, взяла за руку.

— Акулька, — сказала она тихо. — Я вижу, ты сама не своя. И не только из-за Алакаева. Ты сомневаешься, что ты — Ольга? Но почему? Всё говорит об обратном. Источник тебя признал, кот признал, портрет...

— Понимаешь Домна, я помню, — перебила я. — Я помню, где я жила. И точно это было не поместье.

Домна замолчала.

— У меня есть портреты, — продолжала я, глядя в сторону. — Портреты, как мама держит меня на руках. Как растила. Моя мама до сих пор жива, я это знаю. Я не имею отношения к этой земле. И если вдруг окажется, что придёт настоящая Ольга... я даже не буду знать, что сказать. Кто я и откуда пришла. Нам придется бежать!

— Акулька, — Домна сжала мою руку. — Но ты же помнишь себя с пяти лет? Ты попала к мачехе в пятилетнем возрасте и была не Акулькой?

Я покачала головой.

— Нет, Домна. Я попала к мачехе не в пять лет. Я попала к ней в прошлом году. Осенью.

Домна побледнела.

— Как так? — прошептала она. — Я видела, что у мачехи твоей растёт сиротинушка все эти годы. Плохо двигалась, не говорила, но и не умирала. Та всё над этой сиротинушкой тряслась, к ведуньям водила. Работой её не нагружала. А потом вдруг ты появилась...

— Я не знаю, Домна, как так случилось. Но я осознала себя именно в ту осень. До этого я жила в другом месте..

Домна перекрестилась.

— Чудеса, — выдохнула она. — Чудеса, да и только.

Она помолчала, потом спросила:

— А как тебя зовут на самом деле?

Я посмотрела на неё. На её добрые, усталые и умные глаза. На пряди волос, выбившиеся из-под платка.

— Меня назвали при рождении Алина, — сказала я. — Это моё настоящее имя. Домна, я только тебе могу это рассказать. Больше никому. И ты молчи.

— Молчу, — кивнула она.

— Будем жить пока тут. Мне после того озера на самом деле легче стало. Мой разум стал по-другому работать. Я знаю всё то, что знала раньше. А может, даже немного больше.

— И что же ты знаешь, Ольга? — спросила Домна.

Я улыбнулась. Впервые за весь день — по-настоящему.

— Я знаю, как коптить рыбу так, что пальчики оближешь. И как построить коптильню, и какой рассол сделать. Я могу считать деньги и разговаривать с крестьянами. И ещё я знаю, что Фёдор Иванович не получит мое имение. Ни по наследству, ни за долги. Потому что я его подниму. Мы его поднимем. Вместе.

— Вместе, — повторила Домна.

— Завтра начнём строить коптильню.

— Хорошо, — кивнула Домна. А я пойду в лес, посмотрю какие травы растут.

Мы помолчали. За окном темнело, на небе зажигались первые звёзды. Где-то в доме мяукал Васька, и неподалеку лаяла собака.

— Ольга, — вдруг сказала Домна.

— Что?

— А если Фёдор Иванович правду говорит? Если налог и вправду платить надо?

— Скорее всего это правда. Алакаев не мог соврать. Будем платить, — ответила я. — Будем зарабатывать деньги.

— А если не найдём?

Я посмотрела на огонь в камине.

— Тогда, Домна, мы что-нибудь придумаем. Вместе.

Она вздохнула, но спорить не стала.

— Ладно, — сказала она. — Давай спать ложиться.

Я прошла в свою комнату, разделась и легла в чистую и мягкую постель, укрылась одеялом. За окном шумели деревья. Я думала об Алакаеве, о его холодных глазах, о его уверенности, что я соглашусь. И о налоге, который мы не сможем заплатить.

— Нет, Фёдор Иванович, — прошептала я. — Не на ту напали.

И закрыла глаза.

55. Письмо

Утро выдалось хмурым. За окном моросил мелкий дождь, с крыши капало, и где-то вдалеке погромыхивал гром — весна входила в свои права.Я сидела за столом, задумчиво допивала остывший чай, когда в дверь постучали.

Елисей вышел в сени, и через минуту вернулся с бумагой в руке. Письмо было запечатано сургучной печатью, на лицевой стороне значилось: «Ольге Семеновне Заплатиной. От Аксакова С. Т.»

Я взяла письмо, повертела в руках. Бумага плотная, дорогая. Печать аккуратная — видно, что писал человек грамотный, не из простых.

— Что там, барышня? — спросила Прасковья.

— Не знаю ещё, — ответила я. — Потом прочитаю.

Я сунула письмо за пояс и вышла в гостиную, где сидела Домна с рукоделием. Мы остались вдвоём. Я разломала печать, развернула лист.

Почерк был ровным, красивым, с лёгким наклоном.

«Здравствуй, дорогая моя наречённая