Алинкин цветочек - Юлия Серьга

Я закрыла лицо руками. Васька урчал, тёплый, пушистый, будто говорил: «Ничего, прорвёмся».

— Не знаю, — прошептала я. — Но сдаваться не буду. Я хочу попробовать.

Домна вздохнула, обняла меня за плечи.

— Тогда будем думать, — сказала она.

За окном стемнело окончательно. Звезды начали зажигаться одна за другой.

58. Торг и заботы

Дни потекли быстрее. Я просыпалась затемно, когда петухи ещё только перекликались в предрассветной тишине, пила травяной чай, который Домна заваривала с вечера, “для силы” и выходила на крыльцо. Утро встречало меня свежестью, росами на траве, запахом дыма из труб. Где-то в амбаре уже стучали топорами плотники, где-то в лесу утренние птицы заводили свои трели.

Каждое утро я ходила к тракту, смотрела, как идёт торговля. И с каждым днём видела всё меньше крестьян с сырой рыбой. Те, что приходили, продавали свой улов быстро — торговцы хватали его с рук, боясь остаться без товара. Но рыбы было всё меньше. Одно небольшое озеро и выход к реке в которой крестьяне обычно не ловили рыбу, не могли прокормить всех.

Недовольные торговцы уезжали ни с чем, ругались. Я смотрела им вслед и думала: если так пойдёт дальше, они вовсе перестанут приезжать. А это значит — не будет денег ни у крестьян, ни у меня.

— Крестьянам я передала через старост, — сказала я Ивану Ивановичу, когда мы стояли у ворот, следя за последними покупателями. — Они должны поднять цену на рыбу. И с каждой продажи десятину отдавать мне в качестве оброка.

— А как вы смотреть будете, барышня? — спросил он, нахмурившись. — Кто уследит, сколько кто продал?

— Я решила так, — ответила я. — На рынок будет ходить какой-нибудь помощник старосты. Он будет записывать, кто что продал и за какую цену. А вечером приносить мне списки.

Иван Иванович покачал головой.

— Мужики у нас честные, барышня, но соблазн велик. Деньги — дело тёмное.

— У кого соблазн будет велик, тот и ответит, — твердо сказала я. — Я не злая, но и не слепая. Буду проверять периодически, все что недовзял будет додавать из своего кармана.

Помощника старосты я назначила на следующий же день — молодого парня из Алёшкино, Степана, грамотного и бойкого. Он кивнул, поклонился и ушёл на рынок.

Торговцы были недовольны. Они жались, переговаривались, косились на меня. Тимофей Павлович, который приезжал теперь каждое утро, тоже кривил губы. Он подходил к нашей телеге с копчёной рыбой, брал одну чехонь, нюхал, щипал и бросал обратно.

— Дорого, — бросал он и отходил.

А потом и вовсе перестал брать. Другие торговцы, глядя на него, тоже отказывались.

— Барышня, — сказал мне Иван Иванович однажды, когда я стояла у телеги, стараясь не показать отчаяния. — Не нужно вам каждый день на рынок ходить. Торговцы не так поймут. Насмыслят себе, что вы слишком заинтересованы в продаже, и вовсе перестанут покупать.

Я посмотрела на него. Он говорил правду, хотя мне было обидно.

— Хорошо, — сказала я. — Буду приезжать раз в три дня.

И ушла домой, расстроенная.

— Глаша, — позвала я, войдя в горницу. — Сбегай в деревню свою позови старосту, пусть приходит со списками жителей мужского пола и с обновленными ведомостями для сбора оброка.

Глаша кивнула и убежала. Я села за стол, задумалась. Всё шло не так, как я хотела. Крестьяне не доверяли, торговцы не покупали. Нужно было наводить порядок, но как?

— Елисей, — позвала я. — Найди мне большую тетрадь.

Старик удивился, поднял бровь.

— Тетрадь, барышня?

— Журнал вести буду, — объяснила я. — Записывать доходы и расходы, кто сколько должен и кто сколько отработал.

Елисей покачал головой, но улыбнулся.

— Слово мудрёное, барышня, но я понял. Сошью листы вместе, будет тетрадь вам.

Он ушёл, а я осталась ждать старост.

59. Староста из Алешкино

Староста из Алешкино

Через какаое-то время Елисей доложил, что пришел Лев Стефанович, староста из Алешкино. Я велела звать его в горницу.

Лев Стефанович вошел не торопясь, с достоинством. На нем была чистая рубаха, подпоясанная цветным поясом, сапоги начищены, борода расчесана. В руках он держал толстую тетрадь в кожаном переплете — ту самую, что показывал в прошлый раз.

— Здравствуйте, барышня, — сказал он, кланяясь. — Пришел, как вы велели, со списками.

— Здравствуйте, Лев Стефанович, — ответила я. — Садитесь, чай пить будем.

Он сел на лавку, положил тетрадь на стол. Прасковья подала чашку с горячим чаем, он отхлебнул, заел ложечкой смородинового варенья, крякнул довольно.

— Ну что, — сказала я, раскрывая свою тетрадь. — Давайте считать, кто и сколько должен.

Лев Стефанович развернул свой журнал.

— В Алешкине, барышня, народу сто двадцать три души мужского пола, женского — сто тридцать семь. Дворов — шестьдесят пять Все трудоспособные, кроме троих стариков да двух калек. Я всех переписал, кто чем занимается, у кого какое хозяйство.

Он начал перечислять:

— Семён Попов — бортник, медом торгует. Может оброк платить медом. Егор Кузнецов — плотник, работает у вас сейчас. Тоже работник годный. Артемий Бородов — на мельнице нашей работает, мелет зерно. Ему бы деньгами платить, да мельница старая, часто ломается. Просил разрешения отрабатывать мукой.

Я слушала, записывала. Лев Стефанович называл имя, род занятий, предлагал, чем человек может платить — деньгами, товаром, работой.

— А как же те, кто рыбу ловит? — спросила я.

— А рыбаки, барышня, у нас больше в Еремкино, — ответил он. — Около нас и пруд то один, тот что с молодняком, где ловить нельзя. На реку мы редко ходим, лодок нет у нас. Алешкинские больше по земле работают, по лесу.

— Тогда так, — я взяла перо. — Пусть те, кто землю пашет, платят зерном и овощами. Те, кто ремеслом занят — деньгами или поделками. А кто не может ни тем, ни другим — пусть отрабатывают на корчме или на коптильне.

Лев Стефанович кивнул, записал.

— А как считать, барышня? Сколько с кого?

— Оброк у нас — три дня в неделю, — напомнила я. — Если человек работает на меня, его труд засчитывается. Если платит деньгами — считаем по рыночной цене. Если товаром — тоже.

Мы долго сидели, перебирали списки. Я спрашивала