Алинкин цветочек - Юлия Серьга

— А вот Прохор Лыков, — сказал он, — вдовец, пятеро детей мал мала меньше. Сам еле концы с концами сводит. Ему бы оброк поменьше.

Я задумалась. Вспомнила, как сама впроголодь жила с Домной.

— Отпустите ему половину оброка, — сказала я. — И когда дети подрастут, тогда снова будет полный оброк платить.

Лев Стефанович улыбнулся.

— Добрая вы, барышня. Спасибо.

— Не добрая, — ответила я. — Справедливая.

Под вечер, когда солнце уже клонилось к закату, мы закончили. Я переписала все в свою тетрадь — кто, сколько и чем должен.

— Завтра соберите людей и передайте им новости, — сказала я. — Пусть знают, что с них спросят.

— Передам, — кивнул Лев Стефанович. Встал, поклонился. — Спасибо за чай, барышня.

Он ушёл, а я осталась сидеть за столом. Передо мной лежали листы, исписанные мелким почерком. Сто двадцать три души. Теперь они были на мне.

— Непростое дело ты затеяла, Ольга, — сказала Домна, подходя.

— Непростое, — согласилась я. — Но делать надо если не хотим в избушке лесной жить как две ведьмы.

За окном темнело. Где-то в амбаре стучали топоры — плотники заканчивали вечернюю смену.

60. Староста из Еремкино

Лев Стефанович ушел, а я осталась сидеть над тетрадями, переписывая списки. Солнце уже светило в полную силу и заглядывало в окна. Прасковья поставила самовар.

— Ты бы поела, барышня, — сказала она, ставя на стол миску с кашей. — Весь день на ногах, а в роте ни маковой росинки.

— Сейчас, Прасковья, — ответила я, не отрываясь от бумаг. — Дай только с этим разберусь.

Но разобраться не удалось — в дверь постучали. Елисей открыл, и на пороге появился Антип Алексеевич.

Староста из Еремкино был невысок, коренаст, с насупленными бровями и колючим взглядом из-под густых бровей. Одет он был в длинный армяк, подпоясанный ремнем с медной пряжкой. На голове — картуз, который он не снял, войдя в горницу.

— Звала, барышня? — спросил он, остановившись у порога.

— Звала, — я отодвинула тетради. — Проходите, садитесь. Будем говорить об оброке.

Он сел на лавку, не снимая картуза. Прасковья хотела было что-то сказать, но я взглядом остановила ее. Не тот случай, чтобы спорить о шапке.

— Записи вы принесли? — спросила я.

Антип Алексеевич полез за пазуху, достал потрепанную книжицу в черном переплете.

— Вот, — сказал он, кладя на стол. — Все как есть — дворы, души, промыслы.

Я взяла тетрадь, открыла. Почерк был мелким, торопливым, но разобрать можно было. Список дворов, имена, какие-то пометки на полях.

— Рассказывайте, — велела я.

Антип Алексеевич помолчал, потом начал, глядя в сторону:

— В Еремкино дворов сорок восемь. Душ мужского пола девяносто две. Женского — сто три. Стариков трое, все при деле — кто скотину пасёт, кто в огороде. Вдов — семь, сирот — четверо.

Он говорил сухо, будто доклад читал. Ни имен, ни подробностей — только цифры.

— А промыслы? — спросила я. — Чем люди кормятся?

— Рыбой в основном, — ответил он. — Озеро у нас большое было, рыбы много было, — он с укором на меня посмотрел. Кто ловит, кто солит, кто на рынок возит. Ещё огороды, скотина у кого есть.

— А ремесла? Кузнецы, плотники?

— Кузнец один, да тот старый, только подковы чинит. Плотники есть, но они больше по своей нужде работают.

Я слушала, и удивление росло. В Алешкино — плотники, швеи, кирпичники. В Еремкино — одна рыба и несколько вдов. Беднее, чем я думала.

— А вы сами, Антип Алексеевич? — спросила я. — Чем промышляете?

Он поднял на меня глаза — колючие, недоверчивые.

— Я староста, барышня. Помогаю людям. Сам хозяйство имею — корова, куры, огород. Рыбу ловлю, продаю.

— Значит, и вы рыбу продаете?

— Продаю, — ответил он коротко.

Я перелистнула страницу. На полях были какие-то цифры — видимо, долги.

— А это что? — спросила я, показывая.

Антип Алексеевич помялся.

— Записи старые, барышня. Кто кому должен. Не разобрался еще.

Я хотела спросить подробнее, но он перебил:

— Вы говорили об оброке, барышня. Так что с нас причитается?

Я отложила тетрадь.

— Оброк — три дня в неделю. Но платить можно не только работой. Деньгами, товаром — чем кто может.

— А рыбой?

— И рыбой, — кивнула я. — Но не по той цене, как торговцам. У меня своя цена.

Антип Алексеевич нахмурился.

— Это как же, барышня? Рыба у нас одна, и на рынке она стоит копейки.

— На рынке — копейки, — согласилась я. — А в оброк пойдёт по той цене, что я назначу. Чтобы людям было выгоднее работать, чем рыбу продавать за бесценок.

Он замолчал. Я видела, как ходят желваки под его щетинистыми скулами.

— А если не будет у людей денег? — спросил он глухо.

— Будут, — ответила я. — На корчме будут работать, на коптильне. Кто грамотный — учет вести. Кто умеет готовить — на кухне. Работа найдется каждому.

— Корчма, коптильня... — Антип Алексеевич покачал головой. — Оно все хорошо, барышня, да люди привыкли по-старому.

— Значит, привыкнут по-новому, — твердо сказала я. — Потому что по-старому мы налог не выплатим и имение с деревнями и озерами потеряем.

Он поднял на меня глаза. Долго смотрел, потом кивнул.

— Ладно, барышня. Передам людям. Завтра же.

Я ждала, что он расскажет про свои дела или что-то спросит. Но староста встал, поклонился — не низко, как Лев Стефанович, а так, чуть наклонив голову.

— Позволите идти, работы полно.

— Идите, — сказала я.

Он развернулся и вышел, не дожидаясь, пока Елисей откроет дверь. В сенях громыхнуло — наверное, задел что-то.

— Барышня, — тихо сказала Прасковья, когда дверь за ним закрылась. — Нелюдимый он. И себе на уме.

— Знаю, — ответила я. — Но другого старосты в Еремкино нет. Будем работать с тем, что есть.

Домна подошла и села рядом, приобняла.

— Ты заметила, Ольга? Он ни слова не сказал про то, сколько сам должен. И про долги в книге ничего не объяснил.

— Заметила, — вздохнула я. — Посмотрим, что потом будет.

Я переписала