Алинкин цветочек - Юлия Серьга

список из его тетради в свою, сверяя цифры. Многие записи казались странными — где-то суммы были завышены, где-то занижены. Но ничего, разберемся. Всему свое время.

Прасковья подала ужин. Я ела без аппетита, думая о Еремкино. О девяноста двух душах, которые смотрели на меня глазами своего старосты — недоверчиво и с опаской.

— Ничего, — прошептала я. — Привыкнут.

60.

Через три дня пришла Лизавета. Вся сияющая, в чистом платке, с самодельной тетрадью от Елисея в руках.

— Барышня, — сказала она, кланяясь. — С бабами мы корчму закончили. Печь побелили, полы и столы выскоблили, окна покрасили. И вывеску нарисовали — «Корчма на тракте».

— Покажи, — попросила я.

Она развернула лист бересты, на котором было выведено крупными буквами: «КОРЧМА. ГОРЯЧИЕ ЩИ, КАША, МТЕВАЯ РЫБА. НОЧЛЕГ». Буквы были немного неровные, но разобрать можно было.

— Хорошо, — я кивнула. — Отчитайся, сколько бабы часов отработали.

Лизавета открыла свою тетрадь, перелистала.

— Три бабы работали, барышня. Каждая по двенадцать часов. Я записала, сколько кому в оброк засчитать.

Я взяла новую тетрадь, которую сшил для меня Елисей, и переписала цифры.

— Бельё забрала? — спросила я.

— Забрала, барышня, там простыни, одеяла, подушки, полотенца, занавески. Прасковья дала.

— Осталось крыльцо поправить да окна вставить, — добавила Лизавета. — Плотники сказали, за два дня управятся.

— Хорошо, — я кивнула. — Как закончат, скажи мне.

Лизавета поклонилась и ушла.

---

Гришка засаливал рыбу каждый день. Бочки в погребе теснились, не хватало места. Часть рыбы мы поставили на холодное копчение — дымоход уже доделали, и дым тянул ровно, не перебивая аромат. Остальное развесили в большом амбаре на крючьях и жердях. Четверть помещения уже была занята.

— Растёт дело, барышня, — сказал Гришка, вытирая руки о передник. — Скоро всю рыбу некуда будет вешать.

— Тогда будем расширяться, — ответила я. — Сейчас главное — наладить сбыт.

Гришка только вздохнул. Он знал, что с продажами было неладно.

---

Я поговорила с Иваном Ивановичем на следующий день. Он пришёл с чертежами, доложил о печах.

— Почти всё готово, барышня. Через неделю можно будет коптить в три смены.

— А что из спиртного обычно пьют в корчме? — спросила я.

Иван Иванович погладил бороду.

— Чаще всего, барышня, пьют хлебное вино да медовуху, а еще квас.

— А где её взять?

Он улыбнулся, глаза лукаво засветились.

— Найти того, кто умеет готовить, барышня.

— Найди того кто умеет это все готовить и отправь его работать за оброк в корчму, там уже прибрались, — велела я. — Если что нужно для этого — пусть обращается к Елисею, он распорядится купить недостающее.

— А еда, барышня? — спросил Иван Иванович. — Чем кормить будем?

Я задумалась. Денег было в обрез, налог висел над душой.

— Купить мы сейчас не можем, — сказала я. — Поэтому в счёт оброка можно собрать у крестьян, у кого что лишнее есть. Картошку? — я тут же осеклась, вспомнив, что картошку здесь не едят. — Ну, крупу, муку, капусту, яйца. А то, чего не будет, купим потом.

Иван Иванович поклонился.

— Сделаю, барышня.

Он ушёл, а я осталась сидеть у окна. За стеклом темнело, где-то лаяла собака. Работы было много, а времени мало.

61. Вызов в Симбирск

Утро началось с того, что Елисей принес два письма. Я сидела за столом, пила чай и просматривала свои записи в тетради, когда он положил передо мной конверты.

— С почтой принесли, барышня, — сказал он. — Одно от того самого... как его... Аксакова. А второе — с большой печатью.

Я взяла верхний конверт. Знакомый почерк, плотная бумага. Аксаков. Я отложила его в сторону — читать не хотелось. Что он мог мне написать? Опять про свою нареченную, про поиски, про просьбы. Не до него сейчас. Я положила его комод в гостинной.

Второе письмо было другим. Серый конверт, сургучная печать с гербом — двуглавый орел. Я повертела его в руках, чувствуя, как внутри нарастает тревога.

— От кого бы? — спросила Домна, подходя.

— Не знаю, — ответила я. — Тут печать казенная.

Я вскрыла конверт, развернула лист. Бумага была плотная, с водяными знаками. Текст написан казенным, ровным почерком.

«Ея Высокоблагородию, Ольге Семеновне Заплатиной.

Вам надлежит явиться в Симбирск, в Присутствие по делам дворянским, для выяснения обстоятельств вашего наследства. При себе иметь документы, подтверждающие личность и права на имение. Неявка в указанный срок будет расценена как отказ от наследства.

Губернатор Симбирской губернии

Н. П. Дубенский»

У меня опустились руки. Срочный вызов, а у меня ни документов, ни даже толкового платья, чтобы показаться в губернском городе.

Я без сил опустилась на стул…

— Ольга? — Домна склонилась надо мной. — Что случилось?

— Вызов, — прошептала я. — Губернатор требует меня в Симбирск. Для выяснения обстоятельств наследства.

Домна без сил опустилась на стул.

— А если не поехать?

— Откажут в наследстве. Имение отойдет казне, а мы с тобой, видимо, пойдем жить в лесную избушку, только теперь вместе с Прасковьей и Елисеем.

Я сидела, смотрела на письмо. Руки дрожали. Налог, который мы не могли выплатить, теперь дополнялся вызовом к губернатору. Что он хотел от меня? Проверить, кто я такая? Уличить в обмане? Потребовать выплатить сразу всю сумму долга?

— Собирайся, — сказала я, вставая. — Завтра едем.

— Куда? — спросила Домна.

— В Симбирск.

---

Весь день прошёл в сборах. Отобрали платья из шкафа моей предполагаемой матушки. Я велела Елисею готовить карету, которая осталась от родителей Ольги. Она стояла в сарае, накрытая холстиной, пыльная и старая. Трех спокойных лошадей взяли на время у крестьян. С собой еще возьмем две телеги, по пути обратно, если не отнимут имение, нужно будет купить много всего необходимого.

Ивана Ивановича я взяла сопровождающим. Дорога неблизкая, нужен человек, который знает тракт, умеет договариваться на постоялых дворах и не потеряется в незнакомом городе. Домна ехала со мной — куда же я без нее. И для охраны телег, я попросила Ивана Ивановича, найти надёжного парня. Он привёл Добрыню — молодого крестьянина из Алешкино, широкоплечего, спокойного, с тяжелыми, мозолистыми руками.

— Он тихий, барышня, — сказал Иван Иванович. — Но ежели