Алинкин цветочек - Юлия Серьга

— Пять рублей бочка, — ответил торговец.

— Дорого, — сказал Иван Иванович.

— Не дорого, — покачал головой торговец. — Качественный товар, выживут все.

Я посмотрела на Иван Ивановича, он кивнул.

— Берем три бочки, — сказала я.

Договорились о цене — за три бочки отдали двенадцать рублей. Иван Иванович позвал Добрыню, и те вдвоем покатили бочки к телеге.

Потом купили зерно — несколько мешков ржи и овса. Торговались долго, но в итоге сошлись на цене. Деньги таяли, но я знала — это нужные траты.

Когда закупки закончились, я сказала:

— Иван Иванович, мы с Домной пойдем еще немного погуляем. А вы грузите все, и будем выезжать.

— Слушаюсь, барышня.

Мы с Домной пошли вдоль рядов. Я купила еще пряников — в дорогу. И себе — тот самый, расписной, чтобы дома съесть, в спокойной обстановке.

— Ольга, — сказала Домна, когда мы вышли на край площади, откуда видны были купола собора. — Какой чудесный день сегодня!

— Прекрасный день, — ответила я.

Я смотрела на город, на золотые кресты, на белые стены, и вдруг подумала: когда-то, в другой жизни, я даже представить себе не могла, что когда-нибудь буду стоять по центру Ульяновска-Симбирска на ярмарке и покупать товары за копейки. Странно, как все обернулось.

— Домна, — сказала я. — Спасибо, что ты у меня есть.

Она взяла меня под руку.

— И ты у меня есть, Ольга. И это главное.

66. Нападение

Из Симбирска мы выехали, когда солнце уже клонилось к закату. Золотистый свет заливал поля, лес на горизонте казался черным, массивным, враждебным. Я сидела в карете, смотрела в окно и думала о том, что сказал губернатор. Год. У меня есть год, чтобы найти выход. Или выйти замуж за Алакаева.

— Ольга, — тихо позвала Домна. — Ты спишь?

— Нет, — ответила я. — Думаю.

— Не думай. Голова заболит.

Я усмехнулась. Домна всегда знала, что сказать.

Мы ехали уже около часа, когда лес начал сгущаться. Дорога стала уже, деревья нависали сверху, закрывая небо. Сумерки опускались быстро. Иван Иванович правил лошадьми, Добрыня ехал на телеге сзади, рядом с бочками и мешками.

И вдруг из леса вылетели всадники. Четверо, а может, пятеро. В сумерках не разобрать. Они окружили телегу и карету, закричали, засвистели.

— Стоять! А ну стоять!

Я прижалась к стенке кареты, я продолжала смотреть в щель между занавесками. Лиц не видно — только фигуры, лошади, сверкающие в сумерках лезвия ножей.

— Домна, не высовывайся, — прошептала я.

Она уже пригнулась, закрыла голову руками.

Иван Иванович осадил лошадей.

— Что надо, люди добрые? — спросил он спокойно, но я слышала, как дрожит его голос.

— Добрые, — засмеялся один из разбойников.

Добрыня соскочил с телеги. В руках у него была дубина — толстый, суковатый корень, который он подобрал на дороге.

— А ну прочь, — сказал Добрыня негромко. — Прочь, говорю.

Разбойники снова засмеялись. Один из них, самый здоровый, слез с лошади, пошел на Добрыню с ножом. Я смотрела в щель, не дыша.

Добрыня взмахнул дубиной — раз, другой. Первый удар пришелся в плечо разбойника, тот охнул, отшатнулся. Второй — сбил с ног третьего, который попытался набросится из-за спины второго.

— Держись, Добрыня! — крикнул Иван Иванович, тоже слезая с козел. В руках у него был топор — тот, что лежал под сиденьем.

Началась битва. Добрыня размахивал дубиной, отбиваясь от троих сразу. Иван Иванович махал топором, но я видела, что он не воин. Разбойники наседали, уворачивались, снова наступали.

А потом один из них, тот, что оставался на лошади, вдруг крикнул.

— Отдай мне её — и езжай куда хочешь, иначе убью!

Я похолодела. Её? Меня? Зачем я им?

— Ольга, — прошептала Домна. — Не выходи. Слышишь? Не выходи.

Я кивнула.

Добрыня бился отчаянно. Он уложил еще одного разбойника, но тот, что был с дубиной, подскочил сзади и ударил его по голове. Добрыня охнул и упал.

— Добрыня! — крикнул Иван Иванович.

Но он не мог помочь — двое наседали на него с двух сторон. Я видела, как топор выпал из его рук, как он отступил к карете, закрываясь локтями.

— Иван Иванович! — закричала я.

И вдруг раздался резкий хлопок. Громкий, страшный. Я не сразу поняла, что это выстрел. Потом еще один.

— Разойдись! — крикнул зычный голос. — Кругом! Стрелять буду!

Разбойники вскочили на коней, бросились врассыпную. Через минуту их тени растворились в лесу.

Я высунула голову из кареты. На дороге стояли люди с ружьями. Человек десять, не меньше. А впереди — Федор Иванович Алакаев собственной персоной.

— Живы? — спросил он, подходя к карете.

— Живы, — ответила я, чувствуя, как дрожат ноги. — Спасибо вам.

— Не за что, — он махнул рукой. — Ехали по тракту и услышали шум, поторопились помочь, и вот вижу, вовремя.

Добрыню подняли. Он был жив, только голова рассечена. Иван Иванович помог ему перевязаться, усадил на телегу.

— Едем до постоялого двора, — сказал Алакаев. — Там передохнете. А завтра вместе двинем. Большой обоз никто не тронет.

Я молчала. Мне не нравилась эта мысль — быть обязанной Алакаеву. Но другого выхода не было.

— Хорошо, — сказала я.

67. Алакаев

На следующий день мы ехали вместе с обозом Алакаева. Впереди и сзади — люди с ружьями, на телегах — товар, прикрытый холстиной. Никто нас не тронул. Дорога была спокойной, даже скучной.

В полдень мы остановились на привал. Мы с каретой и телегой встали немного поодаль от основной массы, чтобы не мешать людям Алакаева. Я присела на бревно и расслабилась.

— Акулька... Акулька... - послышалось из-за кустов позади меня.

Я вздрогнула. Голос был тихий, приглушенный, словно из-под земли. Я огляделась — никого.

— Кто здесь? — спросила я.

Никто не ответил. Домна спала в карете, Иван Иванович ухаживал за Добрыней, что ехал на телеге Алакаева. Алакаев сидел поодаль, говорил со своими людьми.

— Акулька... — снова донеслось из кустов.

Я встала, подошла ближе. Ветки колыхнулись, но никого видно не было. Может, показалось? Но кто может знать это имя? В усадьбе меня называют Ольгой. Для всех я теперь Ольга. Только Домна помнит, кто я