Алинкин цветочек - Юлия Серьга

— А рыбу они ловят, — продолжала я, обращаясь к Елисею, — и продают торговцам?

— Так точно, барышня, — кивнул Елисей. — Каждый день на въезде, у ворот, толпятся торговцы.

— Вот уже хорошо! — я усмехнулась. — А скажи мне, Елисей, крестьяне за то, что живут на моей земле, платить мне ничего не должны?

— Ну как же? — он посмотрел на меня с недоумением. — Должны, конечно. Оброк — три дня в неделю или рублями.

Елисей ты можешь пригласить вечером к нам в усадьбу двух старост из деревень. Пообщаться хочу.

Я развернулась и пошла обратно, к усадьбе.

---

Вернувшись, я поднялась наверх, в спальню. Прасковья — за мной.

— Барышня, — спросила она, — что вы наденете завтра? Не в этом же сарафане перед людьми выходить, он вам короток стал.

Я посмотрела на себя в зеркало. Старое платье, в котором я пришла усадьбу, действительно было мало — после источника я будто выросла, расправилась.

— Одежда вашей матушки, — вспомнила Прасковья. — Всё ещё висит в шкафах. Пойдёмте, посмотрим.

Мы прошли в гардеробную — небольшую комнату, где вдоль стен стояли резные дубовые шкафы. Прасковья открыла один, другой, третий. Я ахнула.

— Какая красота...

Платья висели в строгом порядке — от повседневных до парадных. Тёмно-синее шерстяное с серебряной вышивкой, зелёное бархатное с кружевами, нежно-розовое кисейное — на лето. Прасковья помогла мне примерить.

К удивлению, всё подходило. Видимо, матушка моя была той же комплекции — небольшая, худенькая.

— Вот это, — сказала я, останавливаясь у длинного платья из тёмно-вишнёвого кастора. Ворот отделан чёрным бархатом, рукава — узкие, с кружевными манжетами. Сверху накину чёрную шерстяную шаль с длинной бахромой. Обуюсь в кожаные полусапожки на невысоком каблуке — они тоже нашлись в матушкином гардеробе.

Прасковья отошла, оглядела меня.

— Вылитая барыня, — прошептала она. — Точь-в-точь как ваша матушка в молодости.

51. Старосты

---

Вечером, когда солнце уже клонилось к закату и длинные тени легли на парк, Прасковья доложила, что пришли старосты.

— Лев Стефанович из Алешкино и Антип Алексеевич из Ерёмкино, — сказала она, поправляя платок.

— Зови, — велела я.

Старосты вошли не сразу. Лев Стефанович — высокий, плотный мужчина лет пятидесяти, с окладистой русой бородой и ясными, спокойными глазами — шагнул первым. Поклонился, положил на стол толстую тетрадь в кожаном переплёте.

— Здравствуйте, барышня, — сказал он густым, приятным голосом. — С возвращением вас на родную землю. Я, Лев Стефанович, староста Алешкино. Вот, принёс ведомости за прошлые годы. Всё как есть — доходы, расходы, кому что должны, кто работе рад, кто ленится.

Антип Алексеевич вошёл следом — невысокий, коренастый, лет тридцати пяти, с насупленными бровями и колючим взглядом. Поклонился молча, сел на краешек стула, сложил руки на груди.

— Антип Алексеевич, — представил его Елисей. — Староста Еремкино.

— Приятно познакомиться, — сказала я, глядя на него. — Благодарю, что пришли.

Прасковья подала чай. Лев Стефанович развернул свои бумаги и начал рассказывать — складно, подробно, с цифрами и именами.

— В Алешкине, барышня, народу сто двадцать три души мужского пола, женского — сто тридцать семь. Дворов — шестьдесят пять. Поля наши — тридцать десятин. Раньше засевали рожью да овсом. Но мужики у нас работящие, плотники есть, швеи есть. Две семьи кирпичом занимаются, одна печи кладёт. Люди готовы работать, лишь бы дело было.

Он говорил, а я слушала, и внутри крепла надежда. Кажется, здесь, в Алешкино, всё было хорошо.

— Была корчма, барышня, на границе нашей земли, у самого тракта. Раньше торговля шла бойкая — ямщики останавливались, купцы, проезжие. Потом, когда хозяев не стало, корчма опустела, захирела. Сейчас стоит заброшенная. Но место хорошее, сухое, к тракту близко. Если отстроить заново, можно кормить путников. Правда, кормить-то пока нечем — одна рыба.

— Рыба — это хорошо, — ответила я. — Рыба копченая, рыба вяленая, уха. А хлеб можно зерно купить. Мясо... мясом потом займёмся.

Лев Стефанович кивнул, записал что-то на полях тетради.

Я повернулась к Антипу Алексеевичу.

— А что вы расскажете о Еремкино?

Староста Еремкино помолчал, потом ответил, глядя в сторону:

— В Еремкино дворов — сорок восемь. Душ мужского пола — девяносто два. Поля наши — двадцать десятин. Земля суглинистая, требует удобрения. Урожаи неважные, народ бедует.

Был коровник, — продолжил Антип Алексеевич. — Двадцать голов держали. Теперь пустует. Скотину распродали, некому было за ней ухаживать.

Он отвечал односложно, не поднимая глаз. Я ждала подробностей — их не было. Спрашивала про людей, про работы, про намерения — он только кивал или качал головой.

— А как же большое озеро, что у вашей деревни? — спросила я. — То, где рыбы больше всего?

— Рыбачат наши, — неохотно сказал Антип Алексеевич. — Кто рыбачить умеет. Но сбыта нет. Торговцы мало берут — рыба быстро портится.

— А вы знаете, — сказала я, глядя ему в глаза, — что это озеро я решила оставить для промысла? Для продажи.

Антип Алексеевич поднял на меня взгляд — колючий, недоверчивый.

— Слыхали, — сказал он. — Посмотрим, что выйдет.

На этом разговор затих. Лев Стефанович рассказывал ещё долго — про планы на весенний сев, про ремонт дорог, про старую мельницу, которую можно починить. Антип Алексеевич молчал, только изредка кивал или хмурился.

Когда старосты ушли, я попросила Елисея остаться.

— Ну что скажешь? — спросила я, откидываясь на спинку стула.

— Лев Стефанович — мужик надёжный, — ответил Елисей, набивая трубку. — Умный, хозяйственный, людей знает. С ним мы сработаемся.

— А Антип Алексеевич?

Елисей помолчал.

— Антип Алексеевич... он, барышня, себе на уме. Я не скажу, что он недобрый. Только за эти годы, пока без хозяина были, он привык сам всё решать. И доходы, и расходы. А тут вы объявились... он и не рад, и не знает, как быть. Боится, наверное, что вы его от хозяйства отставите.

— Я не собираюсь никого отставлять без причины, — сказала я. — Пусть работает. Но если я замечу непорядок...

— Заметите, — кивнул Елисей. — Вы теперь бдительная стали. После источника-то, не иначе.

Я улыбнулась.

— Иди, Елисей. Спасибо за совет.

Он вышел, а я осталась у затопленного камина. Дрова потрескивали, в гостиной было