Алинкин цветочек - Юлия Серьга

— Смотри, — показала она.

Между стволами виднелась избушка — небольшая, бревенчатая, с низкой дверью и маленьким окошком. Рядом — поленница дров, замшелая крыша.

— Лесная избушка, — сказала Домна. — Для охотников и лесников. Тут можно переночевать.

Мы подошли ближе. Дверь не была заперта — только притворена на деревянный засов. Внутри пахло сухими травами, деревом, старой золой. В углу стояла небольшая печь, сложенная из камня, рядом — аккуратно сложенные дрова. На полке — глиняная кружка, плошка, деревянная ложка, кувшин для воды. На другой полке — холщовый мешок.

Домна развязала мешок, заглянула.

— Сухари, — сказала она довольно. — И травы для чая. Люди добрые, запас оставили.

Я взяла кувшин, вышла за водой. Неподалёку журчал ручей, я набрала полный. Домна, тем временем, уже растопила печь — кресало высекло искры, трут занялся, и через несколько минут в печи весело затрещали дрова.

— Садись, грейся, — сказала Домна, доставая заварку.

Мы пили чай молча, глядя на огонь. Тепло разливалось по телу, усталость отступала.

— Завтра еще будем идти, а там глядишь и придем, — сказала Домна, допивая кружку. — Если не собьёмся.

— Где-то недалеко должна быть деревня Жемковка. Но я не знаю точно где. - опять повторила Домна.

— Не собьёмся, — ответила я.

Домна развязала свой мешок, достала два одеяла — шерстяные, домотканые, пахнущие домом. Одно постелила на лавку, второе оставила, чтобы укрыться. Сверху накинула тулупы — тяжёлые, овчинные, от которых сразу стало тепло.

— Ложись, — сказала она, похлопав по лавке.

Я легла, укрылась одеялом, потом тулупом. Печь гудела, отбрасывая пляшущие тени на стены. За стеной шумел лес, где-то ухал филин. Избушка была маленькой, тесной и теплой. В ней пахло уютом.

— Домна, — позвала я сквозь дремоту.

— Мм?

— Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что ты есть.

Она не ответила, только подвинулась ближе, поправила на мне тулуп. Я уснула, и мне снились поля, суслики и железная дорога, уходящая в никуда.

Проснулась я оттого, что печь остыла. Дрова прогорели ещё ночью, и в избушке стало зябко. Я открыла глаза — за окном уже серело, скоро рассвет. Домна спала рядом, свернувшись под одеялом и тулупом, тихо посапывала.

Я полежала немного, слушая утренний лес. Потом осторожно встала, поправила на Домне одеяло, подошла к печи. Зола ещё хранила тепло, но угли погасли. Я собрала остатки дров, сложила аккуратно — пусть следующие путники не ищут.

Домна проснулась, когда я уже умывалась из кувшина.

— Не разбудила? — спросила я, потягиваясь.

— Я спала крепко.

— Пора собираться.

Мы сложили одеяла, увязали мешки. Домна достала запас своих трав — и положила их к тем самым, что нашли на полке — и оставила мешочек на видном месте, придавив кружкой.

— Пусть следующие путники знают, что гости должны быть благодарны, — сказала она.

Я подмела пол веником из прутьев, что стоял в углу. Домна закрыла дверь на засов, притворила — так, чтобы любой мог открыть.

Мы вышли. Утро было свежим, роса блестела на траве, птицы заливались на все голоса. Лес пах мокрой корой и прошлогодними листьями.

— На север, — сказала Домна, сверяясь с солнцем. — Левее от восхода.

Мы пошли.

35

К полудню лес стал редеть, и мы вышли к реке. Неширокой и быстрой, вода журчала по камням, словно приглашая отдохнуть.

— Давай здесь, — предложила Домна, опуская мешок на траву.

Я села рядом, достала хлеб и сало. Есть хотелось, но солнце припекало, и клонило в сон.

— Я пойду воды попью и умоюсь, — сказала я, поднимаясь.

Река вилась недалеко, я спустилась к берегу, зачерпнула ладонями. Наклонилась, и тут мне показалось, что я слышу стон.

Я замерла, прислушалась. Тишина. Птицы поют, вода журчит.

Стон повторился. Тихий, хриплый, совсем рядом.

— Домна! — крикнула я. — Иди сюда!

Домна подбежала быстро, на ходу вытирая руки.

— Что случилось?

— Слышишь?

Она прислушалась. Стон раздался снова, на этот громче.

— Там, — показала я.

Мы пошли на звук. У самой воды, под нависшими ветвями ивы, лежала большая куча прошлогодней листвы. И из-под неё — стон.

Я опустилась на колени, начала разгребать листья. Они были мокрыми, прелыми, пахли сыростью. Домна помогала.

Под листьями оказался человек.

Молодой мужчина, лет двадцати пяти, одетый богато — тонкого сукна сюртук, сапоги с отворотами, брюки из гладкой ткани. Волосы тёмные, лицо бледное, глаза закрыты. Он держался за бок, и сквозь пальцы сочилась кровь.

— Живой, — выдохнула Домна, прикладывая руку к его лбу. — Горячий. Рана, видно, воспалилась.

— Что делать? — спросила я.

— Надо идти обратно в избушку. Там тепло, есть вода, травы. Полечить можно.

— Он не дойдёт.

— Понесём.

Мы огляделись. Веток вокруг было много — еловый лапник, сухие стволы. Домна достала нож, начала ломать и резать жерди.

— Носилки будем делать, — сказала она. — Волокушей. Собирай лапник.

Я помогала. Мы связали две длинные жерди бечевками, что нашлись у Домны в мешке, скрепили и между собой. Сверху настелили еловых лап, чтобы мягче было.

Мужчина не приходил в себя, только стонал тихо, когда мы осторожно перекладывали его на носилки.

— Тяжелый, — простонала Домна, поднимая свой конец.

Я взялась за другой. Вдвоём мы кое-как поволокли носилки к избушке.

---

Дорога обратно заняла больше времени, чем я думала. Мы останавливались каждые сто шагов, вытирали пот, переводили дух. Мужчина иногда открывал глаза — мутные, ничего не видящие, — и снова терял сознание.

— Кто он? — спросила я, перехватывая жерди.

— Не знаю, — ответила Домна. — Но одет богато. Может, из усадьбы какой. Может, разбойники напали.

— Или волки.

— Волки бы его загрызли, а не в листьях спрятали. Его кто-то укрыл, чтобы не сразу нашли.

Пришли к избушке, когда совы уже ухали где-то вдалеке. Кое-как втащили их внутрь. Домна растопила печь — на этот раз быстро, дрова остались, да и угли еще не совсем прогорели. Я налила воды и поставила греться.

— Сними с него сюртук, — велела Домна, доставая свои травы.

Я осторожно расстегнула пуговицы, стянула сюртук. Рубаха под ним была в крови, тёмной, запёкшейся. Домна разрезала ткань, обнажила рану — глубокую, рваную, похожую на