Оковы Гарпии - Катерина Траум

маскируя их под естественные движения, такие как поправить манжеты, пропустить волосы сквозь пальцы, отставить бедро. Она играла на двух сценах сразу, для камеры и для своего главного зрителя, и на неуловимой нити напряжения чувствовала, что ее провокация работала. В какой-то момент Анджей отлип от стены и шагнул ближе, остановившись у забытого стула.

Вилли не обращал на него внимания, щелкая затвором все быстрее, настойчивее. Его смуглое лицо светилось довольством от пойманной творческой волны: он снимал уже не чопорную студентку, а молодую чувственную девушку. Он менял ракурсы, неразборчиво бубнил одобрительные «отлично». Габи поймала на себе внимательный взгляд Анджея, пропитанный абсолютным мужским вожделением, и последние границы стерлись без следа. В горле пересохло.

Ее пальцы потянулись к верхним пуговицам блузки, крохотным жестом обнажая ключицы и ложбинку груди.

— Прекрасно, вы просто очаровательны, — восхищенно пробормотал Вилли, тут же застрекотав камерой. И тут ее вырвали из его рук, смазав последний кадр. — Эй!

— Съемка окончена, — опасно тихо объявил Анджей, щелкая металлическими фиксаторами задней крышки фотоаппарата.

— Что? Но мы же только начали! Прекратите, вы же испортите... — Вилли попытался остановить его, было поздно.

Анджей с предельным спокойствием откинул крышку, под возмущенное скуление фотографа вытянул пленку с бобин, на которые она была намотана, и распустил ее поруганным, жалко свернувшимся серпантином. Что материал окончательно засвечен, было ясно без особого труда.

— Я сказал, окончено. Для газеты вам хватит кадров с первой кассеты, — Анджей грубо пихнул Вилли камеру, и от силы жеста тот шатнулся.

— Вы испортили мне целую катушку пленки, — обиженно пропыхтел он, собирая висящий до пола серпантин в кучу. — Я выставлю дополнительный счет!

Доберман навис над сразу будто съежившимся Вилли, источая сдержанную, но оттого еще более страшную угрозу. Положил широкую ладонь ему на плечо, заставив сгорбиться еще сильнее. Казалось, сейчас он попросту схватит его за ворот и вышвырнет в окно — и похоже, бедняга тоже вполне уловил, на какой грани человек перед ним.

— Вон, — прошипел Анджей как последний шанс уйти отсюда целиком, которым тут же воспользовались:

— Черт-те-что, — пробубнил Вилли, бережно прижав к себе камеру с ворохом пленки на ней и спешно отступая к выходу. — До свидания, мисс Паттерс.

— Хорошего дня, мистер Блу, — тонко пискнула она ему вслед.

Дверь за Вилли закрылась, и на студии повисла тягостная, трескучая тишина, в которой было невозможно вдохнуть: будто воздух стал густой, темной, наэлектризованной грозовой тучей. Габи облизнула пересохшие губы и непроизвольно вжалась лопатками в стену, когда Анджей повернул к ней голову и вдруг принялся неспешно расстегивать пиджак.

— Не самое умное решение, Габриэлла, — сипло протянул он, не сводя с нее глаз.

— Ре… шение? — заикнувшись, эхом повторила она, наблюдая за тем, как он повесил пиджак на спинку стула и закатывал рукава рубашки. Его крепкая фигура, подчеркнутая кобурой на плечах — то, от чего просто невозможно оторваться.

Волна слабости прошла от груди до самых коленей, и опора в виде прохладной стены оказалась очень кстати.

— Сделать вместо снимков приличной студентки… это. Журналюги с аппетитом подхватят идею, что дочь Элен доступная особа. И ты снова ударишь по ее репутации, а заодно и по своей. — Он шагнул к ней, встав почти вплотную, и Габи окатило жаром его натянутого как струна тела. — Не пройдет. Больше — нет.

Анджей уверенно приподнял ее голову, придерживая за подбородок, и вынудил смотреть ему в глаза. Она потрясенно приоткрыла рот, словно ждала поцелуя — но нет, лед в его стальной радужке не обещал и капли нежности. Сердцебиение ускорилось, грудь за тонкой блузкой часто вздымалась. Думать стало чертовски сложно, и смысл слов дошел до мутящегося рассудка не сразу.

— Я не пыталась скомпрометировать Элен, — прошелестела Габи растерянно, поняв, наконец, как он воспринял ее игру.

«Только тебя, и похоже, это удалось», — она решила не договаривать, но ее торжествующая улыбка сказала все сама.

Уловив ее, Анджей со свистом втянул воздух сквозь зубы, лицо исказила гримаса, словно от боли. Рука скользнула с подбородка на плечо, и вдруг он резким, сильным жестом развернул Габи спиной к себе, заставив упереться в стену ладонями.

— Черт! Ты что творишь?! — вскрикнула она, игнорируя то, как от потрясающей властности этого движения у нее запульсировало напряжение в животе.

— Я предупреждал, Бэмби, — глухой горячий шепот раздался прямо возле уха, вызвав мурашки. — Ты сама виновата.

Габи прикрыла веки от удовольствия ощущать это сильное тело позади в таком плотном контакте — она бездумно прижалась лопатками к его торсу сама, уничтожив последнее жалкое расстояние. В горле клокотал стон. Анджей громко выдохнул, по ее растрепавшимся волосам прошла рябь от раскаленного воздуха.

«Плевать»? Она могла в этот момент поклясться на Библии, что мужчина за ее спиной до неприличия возбужден.

Его кулак уперся в стену возле ее головы — предельно натянулись жилы предплечья, и Габи облизнула губы, увидев это яркое свидетельство его напряжения. Она ждала чего угодно — поцелуев в шею хотелось больше всего — но вместо этого правая рука Анджея скользнула на ее бедро.

А он не любитель долгой прелюдии?

Габи и не думала протестовать. Слишком часто в последнее время ей мечталось о чем-то подобном, и она была готова к его касаниям. Но точно не к тому, что он небрежно задерет подол ее клетчатой юбки, обнажив белье и подтяжки прозрачных чулок, а после — черт бы его побрал! — хлестко пройдется ладонью по ягодице.

Габи ахнула и застыла в полном шоке. Кожу обожгло, но не столько болезненно, сколько дразняще. Унизительно, порочно, неправильно — от смеси ощущений разрывало на части, а между трясущихся ног проступила влага. Ногти Габи впились в штукатурку, оставляя вмятины, дыхание вовсе пропало — и тут еще один шлепок огласил студию и вырвал из ее груди слабый стон.

Стон? Стоп, не крик, не протест, не визг возмущения — стон полнейшего удовлетворения происходящим? Тем, как сильно стянуло томлением низ живота, как подогнулись ватные ноги, а вспыхнувшая красными следами кожа будто истончилась, став безумно чувствительной?..

Безумно. Это было безумно — то, как Габи позволила Анджею сделать третий шлепок, после которого он не оторвал ладонь от бедра, а жадно сжал его с силой, от которой пускался в пляс пульс. Его пальцы дрожали, и эта дрожь передавалась ей.

— Я бы продолжил, — напрочь охрипшим голосом прошептал Анджей ей на ухо. — Но кажется, тебе это слишком нравится, чокнутая стерва.

Грубость отрезвила. Габи дернулась в сторону, но ее никто и не держал. Тяжело дыша от возбуждения, она одернула подол юбки, прикрывая горящий зад,