Невидимка для босса - Ольга Граф

опухшие, как у заплаканного хомяка. Губы искусанные — я и не заметила, когда. Волосы торчат в разные стороны, будто я пыталась сделать причёску «взрыв на макаронной фабрике».

— Прекрасно, — сказала я своему отражению. — Просто мисс Вселенная.

Отражение грустно промолчало.

Я умылась. Долго. Холодной водой. Потом горячей. Потом снова холодной. Смыла остатки драмы. Посмотрела на себя чистую.

Стало немного легче.

Но совсем немного.

Потому что теперь было видно, какая я на самом деле. Без масок. Без ролей. Без легенды.

Просто Марта. Которая всё потеряла.

Звонок в дверь прозвучал так резко, что я подпрыгнула.

Сердце снова ушло в пятки.

Если это Кирилл — я умру.

Если не Кирилл — всё равно не легче.

Звонок повторился. Настойчиво. По-свойски. С длинной, требовательной трелью — так звонят только свои, те, кто знает, что ты дома и не отвертишься.

Я пошла открывать. Даже в глазок не посмотрела. Потому что если это маньяк — ну и пусть. Добивайте. Мне уже всё равно.

На пороге стояла мама.

С пакетом продуктов в одной руке. С лицом человека, который уже всё знает, но хочет, чтобы ты сама призналась, в другой.

— Жива, — констатировала она, окинув меня профессиональным взглядом.

— Относительно.

— Это как?

— Функционирую. Но не живу.

Она прошла в квартиру, сняла пальто, повесила на вешалку. Осмотрела прихожую — разбросанные сапоги, брошенная куртка на полу, моя физиономия с остатками вчерашнего ужаса.

— Тушь смыла, но глаза всё равно красные. Губы искусанные. Ты плакала.

— Это аллергия.

— На мужчин?

— На собственную глупость.

Она кивнула, как будто диагноз окончательно установлен. Всю жизнь так кивает — с детства, когда я приносила двойки или разбивала коленки. Это кивок означает: «Я всё равно тебя люблю, но ты дура».

— Чай есть?

— В теории.

— Тогда я пришла вовремя.

Мы пошли на кухню. Мама двигалась уверенно, как человек, который здесь хозяйка, просто временно передала мне полномочия. Достала чайник, заварила, нарезала бутерброды, даже не спрашивая, хочу ли я есть.

Я хотела. Просто не знала об этом.

Через десять минут мы сидели друг напротив друга. Я — в старой растянутой футболке, с кружкой, в которую даже сахар не добавила — вкуса всё равно не чувствовала. Мама — напротив, спокойная, как хирург перед операцией, которая знает, что пациент выживет.

— Рассказывай.

И это не было предложением. Это был приказ.

Я рассказала.

Без театра.

Без драматических пауз.

Без попыток оправдаться.

Без «он подлец» и «я жертва».

Просто факты.

Про Людмилу Сергеевну — как всё начиналось.

Про работу — как я вела переписку от чужого имени.

Про то, как он узнал.

Про то, как дал мне шанс сказать самой.

Про то, что я сказала правду.

Про «уходи».

Когда я закончила, мама медленно выдохнула. Отпила чай. Поставила кружку.

— То есть ты за несколько дней умудрилась влюбиться в человека, системно ему врать на уровне личности, а потом честно во всём признаться?

— В сухом остатке — да.

— Ты совсем слетела с тормозов.

— Это плохо?

— Это опасно, — она посмотрела на меня внимательно. — Для тебя опасно. Ты слишком быстро проживаешь эмоции. Не успеваешь подготовиться к последствиям.

Я хотела возразить, но не нашлась.

Потому что она была права.

Звонок в дверь снова.

Мы переглянулись.

— Ты кого-то ждала? — спросила мама.

— Нет.

Мы обе замолчали. В голове пронеслось: Кирилл. Вернулся. Решил добить. Или простить. Или просто посмотреть, как я мучаюсь. Потому что некоторым нравится.

Если это он, я, наверное, просто закрою дверь перед его лицом. Или упаду в обморок. Или начну смеяться. Или всё сразу — талант же.

Я пошла открывать.

На пороге стояла Людмила Сергеевна.

С пакетом. Судя по очертаниям и умопомрачительному запаху — с пирожками. С капустой. Любимыми.

И с выражением лица «где этот мерзавец, я хочу с ним поговорить».

— Где он? — спросила она вместо приветствия.

— Уехал.

— Куда?

— Из моей жизни.

Она моргнула. Пару раз.

— Быстро.

— Мы эффективные люди.

— Я заметила, — она окинула меня взглядом. — Ты как?

— Жива.

— Это заметно. Но вопрос был не про жизнедеятельность, а про состояние.

Я вздохнула.

— Заходите. Чай есть. Мама уже тут.

— Тем лучше.

Она прошла на кухню, увидела маму, улыбнулась. Села на свободный стул. Сняла шарф. Расстегнула пальто. Достала пирожки.

— Ешь, — сказала она мне. — От глупости пирожки с капустой — первое средство.

Я послушно взяла пирожок. Надкусила. И вдруг поняла, что зверски голодна. Организм, в отличие от души, не страдал — он требовал своё.

— Рассказывай, — сказала Людмила Сергеевна, когда я прожевала первый кусок.

Я рассказала снова.

Но на этот раз — с деталями.

Как он не кричал.

Как не обвинял.

Как просто сидел и смотрел.

Как ждал, что я скажу правду.

Как дал мне этот шанс — последний.

Как я сказала «не знаю».

Как у него в глазах что-то треснуло.

Как он сказал «уходи» так спокойно, что от этого стало вдвойне больнее, чем если бы он орал.

Когда я закончила, Людмила Сергеевна долго молчала.

Потом сказала:

— Гениально.

— Что именно?

— Ты. — Она посмотрела на меня с уважением. — Могла просто тихонечко работать. Получать хорошие деньги. Чисто. Профессионально. Красиво. Без последствий.

— Я знаю.

— Но нет. Тебе нужно было обязательно влюбиться. Усложнить себе жизнь по самое не хочу.

— Это не было частью плана.

— Любовь вообще ужасный стратег, — философски заметила Людмила Сергеевна. — Она приходит, когда её не ждут, и разрушает всё, что строилось годами.

Мама хмыкнула. Согласно.

— Он тебя выгнал, — спокойно сказала она. — Это факт.

— Спасибо, я в курсе. Я там была.

— А ты что ожидала?

Я замолчала.

Потому что это был хороший вопрос.

Что я ожидала?

Я ожидала бури.

Я ожидала, что он будет орать, трясти меня за плечи, требовать объяснений.

Я ожидала злости, гнева, maybe даже битья посуды — у него в машине, правда, посуды не было, но мог бы найти альтернативу.

Я ожидала сцен, страстей, разборок.

Я ожидала, что он скажет «ты меня предала, но я…»

Но он не сказал «но».

Он не дал мне «но».

Он просто закрыл дверь.

Спокойно.

Взросло.

Окончательно.

Как человек, который уже обжигался. Который знает цену доверию. Который не даёт второго шанса тем, кто его разрушил.

— Я ожидала, что будет не так, — сказала я наконец. — Я ожидала… возможности бороться.

— А он не дал тебе этой возможности, — кивнула мама.

— Да. Он просто ушёл.

— Потому что не