Цветок печали и любви - Дарья Всеволодовна Симонова

мне кажется, что в этом гадючнике у нас были самые счастливые времена. Но ведь это общее место любой драмы или трагедии, всего, что хорошо начинается и плохо заканчивается: вот, дескать, сейчас мы несчастные, а когда-то были такие счастливые! Но порой так тошно от этой линейной трактовки пути, и мне думается, что Создателя очень огорчают наши обывательские трюизмы и то, что наш мозг оказался такой неплодородной почвой. Образно говоря, втыкаешь в нее палку – а она палкой и остается. А задумано-то дерево, цветущее и плодоносящее, с множеством ответвлений реальности! Но мы не чувствуем эту бесконечность вселенных. Живя в многомерном и бесконечном саду Мёбиуса, который постоянно сам себя придумывает, мы нарисовали себе тесную клетку и сами себя в ней заперли, словно канарейка-агорафоб.

Говоря о первом саксе, невозможно не вспомнить о первом учителе. «А он мужчина хоть куда, он служил в ПВО!» – хочется мне описать его фразой из Гарика Сукачева. Не знаю, где он служил, но мужчина и правда видный. И учитель прекрасный, что умеет заронить зернышко и вырастить птенчика интереса к музыке. Он и на урок приезжал сам, по выходным, когда Митя приезжал к Лиде в Королёв, потому что жил от него поблизости. Одна только загвоздка – этот «мужчина хоть куда» категорически не советовал учиться музыке профессионально. Никому! Вне зависимости от способностей и дарований. Потому что поступить тяжело, а жизнь музыканта еще тяжелее. Горек и черств его хлеб. Если только на него, как в мелодраме, не свалится богатый покровитель или энергичный пропихиватель на теплые места. Но об этом даже не мечтайте, все теплые места расписаны и заняты на сто лет вперед отпрысками консерваторских маменек и пафосных джазовых папенек.

Словом, учитель наш говорил так, словно и свою судьбу полагал загубленной. И уверенно так полагал! Но мы ему не поверили. Очень старались, но не смогли. Наверное, потому, что он был совсем не похож на неудачника. Вот этот его бравый цветущий вид и сбил нас с толку! Ну был бы он сам потрепанный и несчастный… Так ведь нет – внешне то ли Савва Морозов, то ли Хемингуэй! Он раскрыл перед Митей россыпь популярных и уводящих в грезы мелодий, джазовых стандартов и просто красивой эстрадной классики. И когда из сиплой какофонии вдруг вырисовывается пока еще неопрятный рисунок милого сердцу хита – вот это и есть рождение прекрасной иллюзии, потому что ничто так, как музыка, не делает нас мечтателями и смельчаками, внезапно меняющими судьбу. И вдруг твой ребенок это все играет! Сам! И что тебе за дело, что у старенького сакса уже клапана не кроют и ему давно пора на покой… Ты, конечно, жадный до триумфа, начинаешь ребенка теребить: ой, a Take five разучи, ой, а еще Killing me softly – тоже! А для Клары разучи «Опавшие листья», а для Севы – мелодию из «Крестного отца»…

Ну и пошло-поехало. «Бесаме мучо», «На солнечной стороне», «Розовая пантера», моя любимая Fly me to the Moon, два Митиных любимых шедевра Антониу Жобима – «Айпанема гёрл» и «Волна», потом Brazil, If you leave me now, и, конечно, как без «Хелло, Долли» и без Summertime?! Вот из этого нотного сборника для саксофона, который ему принес «Хемингуэй», и начал формироваться Митин уличный репертуар.

Но вообще-то свое начало он берет с флейты! Первый раз играть на улицу Митя вышел именно с ней. В одиннадцать лет в один прекрасный июньский день. Игра была именно игрой, частью детских, мальчишеских побегушек с друзьями. А город Королёв – тем безопасным пространством, куда не боишься отпускать детей. Тогда он срубил знатный куш – четыре тысячи рублей за раз. Играл недалеко от дома, на проспекте Королёва. Космический город не сразу назвали в честь главного конструктора, сначала его именем назвали центральную улицу, а уже в 90-е годы весь город, и получилась вот такая тавтология в адресе.

Мы тогда жили рядом с Лидой. Я переживала перепутье из серии «все сложно» и подумывала сюда переехать из Москвы. А Митя ни о чем не подумывал и вышел в народ. Прохожие, особенно интеллигентные женщины, умилялись мальчику с флейтой, исполняющему романтический вальс из фильма «Доктор Живаго». Ну и классику, конечно, которую тогда разучивал в музыкальной школе. На первую сногсшибательную выручку была самозабвенно накуплена игрушечная ерунда. Я подавила в себе импульс предложить рациональное использование шального ресурса – пусть будет радость! И за нее флейтушке спасибо. Она же еще к тому же компактная: сложил ее в убористый футлярчик, положил в сумку через плечо – и вперед на подвиги! Саксофонушка не таков. В нем целая машинерия клапанов и рычажков, и хрупкая лигатура, и нужно следить, чтобы не закончились трости, и, в конце концов, он тяжеленький! Но и он, хрупкий барин и баловень, привыкает к уличной жизни. Не детской, конечно, но к подростковой – вполне. Уже на новом месте – на проспекте Космонавтов.

Чтобы быстрее дело пошло, Митя еще ходил к своему школьному учителю по флейте Андрею Петровичу, тот тоже с ним занимался и давал советы по звукоизвлечению. И пусть у двух учителей противоречия неизбежны, но все же Петрович своим одновременно добрым и академическим присутствием питал мою смутную надежду, что из всего этого что-то выйдет… Мы же с ним прошли всю музыкалку, и ничего страшного, что тонкостей саксофона он не знает, но с ним точно не будет хуже!

В этот период, когда Митя начинает играть на улице, появляются и другие занятные персонажи – например, Яша Чашников из Мерзляковки. Яша – гениальный виртуоз и чудик, пианист и импровизатор от Бога! Оле-Лукойе в музыке. Я с ним познакомилась, когда работала в библиотеке Чехова, и привела к нему на пробный урок Митю, который уже чуял, что я слишком вторгаюсь в область его музыкальной свободы, слишком пытаюсь ее структурировать. Он шел настороженный и слегка нахмуренный, но с Яшей ему музицировать понравилось, ведь у него и урок-то был вовсе не урок в общепринятом понимании, это был джем, джазовый балдеж. Яша тоже любил опрокинуть правила, и ему это разрешалось. Он, будучи преподавателем в самом что ни есть строжайшем оплоте классики, в колледже при консерватории, получил возможность вести класс импровизации. Он и сам был воплощенной импровизацией: начинал занятие с Баха, а заканчивал «Святым Томасом» Сонни Роллинза, попутно просвещая о том, что Сонни, светило джаза, в юности перешел с альта на тенор. Впрочем, у Яши в арсенале было множество таких,