Цветок печали и любви - Дарья Всеволодовна Симонова

возрасте. И здесь опять никакой поверхностной похожести, конечно. А вот похожесть глубинная – это неисчерпаемый океан. Оксана – с юмором! Не просто умела пошутить – она была ироничной, и это была тонкая ирония, при этом она была доброй, дружелюбной, и – самое непостижимое – она была счастливой. Мы довольно долгое время сидели с ней за партой, и она была для меня каким-то негласным эталоном счастливой девочки. Потому что она всем нравилась, ее любили, она была симпатичной, кареглазой, с точеным носом и модно одевалась – а что еще нужно в том возрасте? Когда нам сообщили, что ее не стало из-за тяжелой формы менингита, я раз и навсегда заболела тяжелой формой поиска истины и смыслов. Именно тогда у меня начались эти первые слезные опыты детского истеричного сочинительства в школьной тетради в клеточку. В этой тетради я описала свое первое бессилие перед Божьим замыслом. В этом расхристанном отчаянном опусе я спрашивала непонятно кого:

«Это случилось с Оксаной, потому что она была счастливой? Потому что мы слишком много смеялись? Счастье наказуемо? Я тоже виновата?»

Я долго не могла забыть свой абсурдный внутренний протест, когда на похоронах увидела Оксану… такой ужасающе не похожей на себя. «Господи! Почему же они ее в это одели?! Какой-то нелепый венок! Это же не модно!!! Ей бы это не понравилось!!!» Я, четырнадцатилетняя, внутренне просила у нее прощения за то, что мы видим ее в этом странном балахоне – в платье невесты, в которое по традиции наряжают девочек, не доживших до свадьбы. Я словно обещала ей все это исправить!

Как будто все дело было в нарядах…

Но – обещание! Вот в нем все дело. Я дала ей обещание, которое выполняю всю жизнь. Обещание, что ее неосознанная жертва не напрасна. Обещание бессмысленного подвига. Она изменила меня и сделала человеком пишущим. Я та, кто я есть, благодаря… знать не знающей об этом четырнадцатилетней Оксане. Но теперь-то она об этом знает – там, откуда иногда приходит ко мне. Нет, не призраком, разумеется, она слишком смешлива и язвительна для этого. Она маячит тонким мысленным силуэтом где-то в конце осенней аллеи, и я – тоже мысленно! – говорю ей, мол, вот, пишу, понимаешь, как ты и просила меня… хотя ты вовсе не просила, ну, в общем, ты поняла. И вот это выполнение моего странного обещания – оно стерло бездну горя, ушел тот страшный день похорон, а вернулась снова та Оксана, всегда готовая улыбнуться и назвать меня Швамбранией. О боже, это один хмырь обзывал меня Шваброй, а Оксана умела превращать обидное в смешное, ведь «Кондуит и Швамбрания» – это название повести Льва Кассиля, у всех советских детей были его книги…

Когда Митя в четыре года заболел менингитом – вот это была жуть! – Оксана была со мной день и ночь. «У него легкая форма, проходит без последствий!» – повторяли мы все, словно мантру. Так и было. Словно ветер коснулся щеки – вот такую я чувствовала защиту. Что ж, говорите, что я это все придумала, что это все мой сентиментальный бред, и я даже не буду возражать. Но есть у меня незыблемое чувство, что каждый из нас хотя бы однажды договаривался с кем-то из мира ангелов. Примерно так: я тебя буду всегда любить и помнить, а ты будешь меня хранить. Это в переложении на наш земной язык, на наше ты-мне-я-тебешное. Только вот с ними, с теми, кто из Города золотого, это возможно лишь честно, глубоко и обоюдно, только если ты без всяких договоренностей помнишь и любишь. Не за оберег, а потому, что не можешь иначе.

Иногда, признаюсь, я задаю ей вопросы, которые уже набили оскомину Создателю. «Оксана – почему я? За что мне столько горя? Зачем мне такой тяжелый крест? Почему уходят любимые и лучшие? Если жизнь – череда предупреждений, то почему они нам ничем не помогают…» И когда Оксана не отвечает, я знаю, что она обязательно ответит мне чуть позже. Когда-нибудь я увижу тонкий силуэт в конце осенней аллеи. Ведь там у нее нет нашего времени. Полторы сотни лет или мгновение – без разницы. Просто надо правильно задать вопрос, это очень важно в таких делах. А уж она превратит страшное горе в воскрешение и возрождение, как умела когда-то превращать обидное в смешное.

И, возвращаясь к «домашнему заданию Юлика по причинам и следствиям»: понимаете, Та девочка любит литературу. Живет ребенок в казенном доме – и полюбил «Трех товарищей» Ремарка. Она безошибочно выбрала из моих книг сборник Нины Берберовой, такой трепетно горький и бунтарский. Она любит «Аве Мария» Каччини, то есть нашего гениального Владимира Вавилова. Она любит мой любимый английский фильм «Книжная лавка». Вот перечисляю – и злюсь: как будто опять оправдываюсь перед теми самими пустыми масками. Да какой еще ответ нужен этому миру?! Полюбить чужого ребенка как своего – это нормально! Все, больше ответов не будет.

…Я смотрел в эти лица и не мог им простить

Того, что у них нет тебя и они могут жить…

Почему мы так поздно благодарим наших вдохновителей…

Да, Юлик, один – ноль в твою пользу, без «Наутилуса» не обошлось. Прослушанного в слезах.

Особо почитаемые хиты – не по одному разу и не в одном варианте, в экстазе недоумения: как я могла о них забыть так надолго?! Впрочем, забыть – громко сказано, просто я теперь слушаю Митин джаз. Но у «Науса» такой пронзительный саксофон!

Под песню про апостола Андрея почти неслышно в дом вошел Алеша. С огромными пакетами из магазинов. У каждого слоя жизни своя драматургия.

И, как всегда, Алеша вернулся к тому месту, когда ссора еще не началась. И с этого места продолжил, как будто ничего и не было. Как у него так получается? Вот будь моя воля, я бы часами перемалывала, обсуждала и раскладывала бы по полочкам пережитые обиды и катарсисы. А он – бац! – и, как говорится, «давайте вернемся к тому моменту, когда мы были незнакомы». Когда еще не успели сделать друг другу больно. И хотя этот метод противоречит тому, что я знаю о человеческих отношениях, он почему-то работает. Ну и к тому же после падения в Марианскую впадину… ужасно хочется есть!

Последний звоночек

Копаясь однажды в содержимом Митиного компа, я нашла престранный документ, не подлежавший толкованию с точки зрения здравого смысла.