Прачка на краю реки - Меган Шейд

Он пускает кобылу в ход, шенкелями призывая к галопу, и хотя внешне я сохраняю непроницаемое выражение лица, внутри расцветает победная улыбка.

Пусть крошечная уступка, но все же это победа.

17 БРЕННЕН

Я приближаюсь к дому мальчика совершенно по-новому.

На окнах висят разномастные занавески, с дырами во многих местах. Палисадник зарос, а наличники обветшали и гниют. Крыше явно требуется ремонт: заплаты налеплены как попало и полосами отслаиваются наружу.

Я останавливаюсь у входной двери и уже поднимаю руку, чтобы постучать, как до меня доносится шум. Грохот. Звук разбивающегося стекла и крик боли.

— Чертов тупица, поперся к Прачке! И ты — за то, что позволила ему! — Раздается еще один удар и женский крик.

Одним резким движением я выбиваю дверь ногой. Крупный, бледный мужчина, лицо которого побагровело от ярости, возвышается над плачущей женщиной, сидящей на полу и прижимающей руку к щеке. Синяк уже темнеет вокруг ее глаза, а у нее на коленях примостился Билли, пытаясь защитить ее своим телом.

Мужчина поворачивается ко мне.

— Ты еще кто такой? — Он делает шаг ко мне, но я оказываюсь быстрее: впечатываю его спиной в стену, прижимая предплечье к горлу.

— Какого черта ты смеешь поднимать руку на женщину и ребенка? — Я давлю сильнее, перекрывая ему воздух, и его лицо наливается кровью. Мой дар силы вспыхивает вдоль ребер, и мне требуется всё самообладание, чтобы не раздавить ему трахею.

— Это моя семья! — выплевывает он. — Мое право…

— Твое право — любить их и заботиться о них. — В каждом моем слове сквозит отвращение. Неудивительно, что мальчишка перенял такое жестокое поведение.

Из люльки, которую я раньше не заметил, доносится плач младенца, и перед глазами у меня все краснеет. Я пробуждаю свой дар страха — мужчина бледнеет, по его лысой голове катятся капли пота.

— Собирай вещи, — бросаю я женщине, оттесняя ее мужа в сторону. — Всё, что может понадобиться.

— Если ты думаешь хоть на секунду… — начинает муж, но я надавливаю сильнее. Он панически вцепляется мне в руку, пытаясь вдохнуть хоть каплю воздуха, но он для меня не более чем назойливая мошка. Неудобный вредитель.

Я игнорирую его, бросая взгляд через плечо на женщину.

— Хочешь освободиться от этой жизни? — спрашиваю я. Она колеблется всего секунду. Ее горло дергается, но она сцепляет дрожащие пальцы в замок, встречается взглядом с яростными глазами супруга и кивает.

— Да.

Волна восхищения прокатывается по моим венам. Нужно обладать немалым мужеством, чтобы посмотреть своему мучителю в глаза и заявить, что с тебя хватит.

Облегчение, распирающее грудь, немного притупляет гнев, позволяя составить план.

— Принеси мне ленту для хэндфастинга4.

Ее муж дергается в моем захвате.

— Ты не имеешь права…

— Я — слуга Каллех, Ан-Ард. У меня есть власть расторгнуть ваш брак и твою жизнь. Одно из двух сегодня закончится. Выбирай сам, какое именно. — Он открывает рот для возражения, и я вновь активирую дар страха. Его лицо белеет, он судорожно сглатывает.

— Ублюдок, — цедит он сквозь зубы, голос его дрожит, но я не обратная внимания. Беру у женщины все еще завязанную свадебную ленту. Никаких церемоний — протягиваю ей свой кинжал.

— Разрежь ее.

На дрожащих ногах она исполняет мою волю, и я забираю у нее разорванную веревку.

— Как было записано в нитях, так оно и завершилось, — произношу я, закрепляя слова своим даром правды. Нечасто мне доводится пользоваться этой гранью моего дара — запечатыванием клятв, но сейчас я особенно благодарен ей, когда веревка в моих руках чернеет. Я возвращаю ее женщине. — На случай, если кто-то станет сомневаться, действительно ли ваш союз распался.

Билли проскальзывает мимо меня, подхватывает рюкзак, торопливо заталкивая внутрь книгу и игрушечную лошадку, и я гадаю, не выбирает ли он лишь это добровольно потому, что на нем единственная одежда, что у него есть.

— Пойдем, мама! — тянет он ее за руку. Мужчина вдруг резко подается в сторону, наотмашь бьет меня ногой в пах. Боль приходит мгновенно, ослепляя, но я не позволяю ей остановить меня.

Я делаю быстрый шаг назад, и в тот момент, когда он пытается ударить меня, впечатываю его руку в стену. Его ладонь раскрывается, и я пронзаю его насквозь острейшим кончиком кинжала — кости с хрустом ломаются, а лезвие входит в дерево почти по самую рукоять.

Если остановить его могут только страх и боль, пусть так оно и будет.

Мужчина взвывает, когда я отступаю. Кровь струится по его руке на пол — кап, кап, кап, — и от этого зрелища меня тошнит почти так же сильно, как от самого этого человека.

— Больше не пытайся, — бросаю я, поворачиваясь к нему спиной.

— Ты меня пырнул, — верещит он. — Ты, черт побери, меня пырнул!

Я игнорирую его.

— Вы готовы? — спрашиваю я женщину. Она кивает, прижимая укутанного в одеяло младенца к груди.

— Я найду вас! — орет он. — Я всегда вас найду!

Я выпроваживаю их за дверь, оборачиваюсь и одаряю мужчину ледяным взглядом.

— Если ты только подумаешь пойти за ними, это лезвие… — я подхожу к нему и выдергиваю кинжал из дерева, — …перережет тебе позвоночник. Ясно?

Мужчина не отвечает, лишь съеживается, прижимая окровавленную руку к груди.

Я отталкиваюсь от него и убираю кинжал в ножны. Я даже не утруждаю себя оглядываться — уверен, этот трус не посмеет следовать за нами.

Закрыв за собой дверь, я забираю немногочисленные пожитки, что они успели собрать.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Анна, — тихо отвечает она, и мне приходится заставить лицо оставаться бесстрастным. У нее то же имя, что и у моей мамы, но при этом она живет совсем не так, как жила матушка. Мама знала любовь и заботу. В памяти мелькает образ того, как она возится в саду, а ее смех звенит, точно колокольчик.

— Теперь вы в безопасности, — обещаю я, опуская руку ей на плечо, но страх по-прежнему запечатлен на каждом изгибе ее лица.

— У нас ничего нет. Некуда идти. Никакой другой родни, — говорит она, прижимая малыша еще ближе к груди. Я на секунду вглядываюсь в эту женщину, столько всего перенесшую. Глубокие синяки метят загорелую кожу ее рук и груди. И тем ни менее, на ее детях нет ни единого следа. Каким-то образом она уберегла их.

— Я знаю, куда вас отвезти, — произношу я, в молчании направляя их к таверне.

Я испытываю облегчение, когда, толкнув дверь, вижу, что внутри почти никого нет — лишь пожилой завсегдатай, погруженный в