Грецкий орешек - Ната Вади

Бам! Это мне в голову прилетает его последняя фраза. С размаху, мне кажется, я даже физическую боль ощущаю. В груди что-то обрывается, воздух перехватывает. Чувствую, как глаза застилает влажной пеленой. Поэтому стремительно разворачиваюсь и пытаюсь свалить.

— Слушай, Наташ... мне тут стало любопытно, — всё так же тихо, но уже слегка задумчиво говорит мне Горин. — А вот если бы Тимурчик за твою тачку заплатил, ты бы тоже так реагировала? Или поблагодарила бы его от всей... души? — Снова наполняет слова противным подтекстом, и я слышу, как он усмехается.

— Пошел ты, — цежу я, даже не поворачиваясь.

Выхожу из коридора и сталкиваюсь с ребятами, на лицах которых застывает выражение пойманных с поличным. Юлька смотрит на меня с тревогой, Илья — с сожалением. Они явно слышали всё.

Что ж, три недели хватило нам с Гориным для относительно мирного сосуществования. Я просто не понимаю: где тот парень, с которым можно было переписываться дни и ночи напролет по любой теме, который никогда не язвил, не припечатывал саркастичными фразочками и не вел себя как избалованный и озабоченный идиот? Ладно, с озабоченностью я погорячилась — достаточно вспомнить его традиционные вставки про «закрытие гештальта», но я же сама его ни разу не осекла тогда. Но сейчас мне кажется, что если бы в те годы я попросила его так не говорить, он бы тут же исполнил просьбу.

А теперь это и вправду какой-то мой ровесник-ПМСник, который сначала меня на руках в машину несет, переживает, потом же через несколько часов твердит ужасно обидные вещи.

Горин настоящий — это просто клубок недовольств и неуважения. Причем, кажется, исключительно по отношению ко мне.

Глава 20

Мирослав

Покидал дом Лансковых я почти вслед за Иволгиной, естественно, под дружные осуждающие взгляды супружеской четы, которые точно не сулили мне ничего хорошего в ближайшее время. Да, признаюсь, мне не хотелось в моменте слушать их нравоучения, поэтому я как можно быстрее ретировался. Сел в машину и свалил в закат.

Иволгина в очередной раз меня раздраконила, а я повёлся. Переборщил ли я? Да, пожалуй. На моменте с «женой» и приплетением Тимурчика — точно. Но она же сама как будто специально на постоянной основе ищет двусмысленность в моих словах. Я без шуток не имел ничего пошлого в виду, когда говорил, что можно отдать долг иначе. Реально просто так сказал... Ну вот вылетело. Какая-то дурацкая фраза, которую нормальный человек пропустил бы мимо ушей. Но нет, Иволгиной обязательно надо уцепиться, перекрутить, вывернуть наизнанку.

Последнее время встречи с этой девушкой меня выматывают. Морально и физически в том числе. Я рад, что с четой Лансковых у нас наладилось общение — давно было пора, просто я дебил, что так долго к этому шёл. Однако наличие в их кругу общения Натали добивало. Она вечно язвит, огрызается, делает вид, что я пустое место, а меня в свою очередь гложет обида на прошлое. До встречи с Иволгиной я и не понимал, насколько сильно по мне тогда ударил её поступок. Думал, зажило, перегорело, забылось.

Не знаю, как поступить, правда. Да-да, можно быть взрослым и вести себя соответственно. Я пробовал. Только надолго меня, по-видимому, не хватает — всё равно башню сносит. Стоит девчонке просто оказаться поблизости, и вся моя выдержка летит к чертям собачьим.

* * *

На следующий день после стычки с Наташкой была запланирована поздняя тренировка по паделу с Илюхой. Честно говоря, поплелся я туда не в лучшем расположении духа, потому что знал — меня ждёт головомойка. Лансков точно не сможет промолчать, слишком уж он оберегает Юлькину подругу...

По этому поводу я, кстати, тоже испытываю смешанные чувства.

Мы играем минут тридцать пять. Потом делаем небольшой перерыв. Между нами объективно есть определённое напряжение — мы мало говорим и больше молчим. Илья при этом кидает на меня недовольные взгляды исподлобья, но никаких претензий пока ещё не высказывает.

— Блять, ну говори уже, — ворчу я, потому что друг добивает меня в очередной раз своими многозначительными взглядами, пока мы усаживаемся на лавку передохнуть. Я вытираю пот со лба, кидаю полотенце на скамейку.

— А чё мне тебе сказать, когда ты и сам всё знаешь? — ведет плечами Лансков и поджимает губы.

— Нет, ты уж просвети меня, Илюх. Расскажи давай, какое я чмо. Мне просто мало вчера это донесли — давай ты добавишь.

Илюха вздыхает. Тяжело, будто не хочет ввязываться в эту ебень, но понимает, что надо. Я вижу, как он напряжён — плечи сведены, пальцы сцеплены в замок. Ему может и хотелось бы не встревать, но он по умолчанию этого сделать не может.

— Вчера ты явно переборщил. Тут как бы я сам слышал, прости, но вы тихими не были... — он мнётся, подбирает слова. — С нейтак нельзя, — добавляет совсем тихо, почти шёпотом.

Я резко поворачиваюсь к нему, потому что меня прошибает догадка, которая вертится в башке уже какое-то время, но чётко формируется только что. Внутри всё холодеет и закипает одновременно.

— Ты к ней неравнодушен? — поражённо спрашиваю я.

— Ну естественно, мы близко общаемся, хорошо дружим. Это логично. — Он даже не смотрит на меня.

— Нет, Илья, ты не догоняешь. Либо хочешь слиться... — я наклоняюсь ближе, сверлю его взглядом.

Лансков поднимает на меня глаза, хмурится. В его голове явно происходят какие-то мыслительные процессы. А потом как будто что-то щёлкает. Зрачки расширяются, брови летят вверх, и он осуждающе качает головой.

— Нет, Мирыч, не дури. Я влюблён в свою жену. Исключительно. Иволгина мне, конечно, дорога, но совершенно иначе, — спокойно и чуть ли не по слогам объясняет он мне.

Вот если бы Илья вскочил, начал эмоционировать, объясняться, руками бы всплеснул пару раз — тогда бы я засомневался в правдивости его слов. А тут... ему доказывать мне нечего, поэтому он более нейтрален и спокоен. Настолько, что я вынужден поверить.

— Ревнуешь её? — тихо интересуется.

— Это вряд ли, — отвечаю я. Сам знаю, что заучу не шибко убедительно.

— Так что тогда происходит, а, Мирыч? Не умеешь держать себя в руках — просто пройди мимо, вот и всё решение проблем. — Он разводит руками, и в этом жесте столько искреннего недоумения, что мне становится почти стыдно. — Не понимаю, что такого произошло, если вам одна дорога — пособачиться. Вы ж не общались все эти годы. Какого черта сейчас-то так накрыло?

— То есть Иволгина у нас ангел во плоти, а я сам